САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ и СЕВЕРО-РУССКАЯ ЕПАРХИЯ  arrow 1920-1936 гг. митр. Антоний arrow 3. митр. Антоний arrow ПОСТАНОВЛЕНИЕ № 362 ОТ 7/20 НОЯБРЯ 1920 Г. И ЗАКРЫТИЕ ЗАРУБЕЖНОГО ВВЦУ В МАЕ 1922. Николай Артемов

arhBishop-Sofrony1

 Высокопреосвященнейший Софроний, архиепископ Санкт-Петербургский и Северо-Русский

Форум РПЦЗ

Регистрация

Боголюбивые
православные
братия и сестры
Вы сможете комментировать и публиковать свои статьи
Имя

Пароль

Запомнить
Вспомнить пароль
Нет регистрации? Создать
Благодарим Вас!

RSS Новости

Баннеры РПЦЗ

Санкт-Петербургская и Северо-Русская епархия РПЦЗ, архиепископ Софроний

 

Kondakov_BANNER1


HotLog

Яндекс.Метрика

ПОСТАНОВЛЕНИЕ № 362 ОТ 7/20 НОЯБРЯ 1920 Г. И ЗАКРЫТИЕ ЗАРУБЕЖНОГО ВВЦУ В МАЕ 1922. Николай Артемов PDF Напечатать Е-мейл
ПОСТАНОВЛЕНИЕ № 362 ОТ 7/20 НОЯБРЯ 1920 Г. И ЗАКРЫТИЕ  
ЗАРУБЕЖНОГО ВВЦУ В МАЕ 1922 Г.  
ИСТОРИЧЕСКОЕ И КАНОНИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ*
  
Конференция "История Русской Православной Церкви в ХХ веке"
 Вестник Германской Епархии, 2000-2003   
Прот. Николай Артёмов  

В обстановке гонений на Церковь Святейший Патриарх Тихон, Священный Синод и Высший Церковный Совет, которые как три высшие инстанции Русской Церкви составляли совместно Высшее Церковное Управление (ВЦУ), находились в чрезвычайно тяжелых обсто­ятельствах. Эти три инстанции были свободно избраны Всерос­сийским Собором и поэтому, с точки зрения канонической, их поста­новления имеют огромное принципиальное значение для всей Рус­ской Церкви, даже до сего дня.

Русская Церковь совершала свое служение в совершенно разных условиях: С одной стороны имелась цельная территория вокруг Мос­квы, иногда достаточно маленькая, а с другой стороны раз­общенные противостоящие большевикам Белые войска, и, наконец, зарубежье, которое ввиду разрухи и гражданской войны в Рос­сии вынуждено было как-то "самоопределяться". В этих обстоя­тельствах Высшее Церковное Управление, буквально в послед­ний мо­мент, на основе опыта церковного предшествующих лет, пред­став­ляя все­це­лую Пра­вославную Российскую Церковь поло­жи­ла ей свое­образное, отве­чаю­щее ситуации гонений и междо­усо­бицы, ка­нони­чес­кое правило - По­становление № 362 от 7/20 ноября 1920 г.

О том, что данное Постановление, часто именуемое в литературе кратко «Указом № 362», не просто какой-то временный для Русской Церкви документ, свидетель­ству­ют, в первую очередь, свв. Ново­му­ченики российские, и среди них ныне прослав­ленный также и Архие­рейским Собо­ром в Москве (2000 г.), святитель Кирилл Казанский (Смирнов). Владыка Кирилл был после кончины св. Патриарха Ти­хона и св. исповедника Митр. Агафангела старшим архиереем всей Русской Церкви. В конце 20-х и в 30-е гг. до самой своей мучениче­ской кончины священномученик Кирилл постоянно подчеркивал зна­чение Постанов­ления № 362 как самостоятельного внутрен­него кано­ничес­кого закона для Русской Церкви, наряду с патри­аршим укладом, т.е. единоличным возглавлением Церкви. О прин­ци­пи­альном значе­нии Указа № 362 говорит и то, что в 1923 г., как будет показа­но ниже, сам св. Патриарх Ти­хон, будучи главй Рус­ской Церкви, подчеркивал соответствие своих действий этому Поста­нов­лению, подтверждая его тем самым как закон, изданный право­мочно выбранными Всероссий­ским Собором инстанциями.

Церковно-правовой смысл и действенность Указа № 362 в наши дни, однако, практически неизвесты. В Московской Патриархии этот Указ, пожалуй, полностью исчез из канонического сознания, а в созна­нии Русской Зарубежной Церкви если и сохранился, то несколько абстрактно. В России Постановление № 362 со времени принятия не публиковалось до самого недавнего времени. В изданном в Париже самиздатском сборнике Л. Регельсона "Трагедия Русской Церкви" появились частично пункты 2, 4, 5 и 10, т. е. те выдержки из этого документа, которые обретаются у зарубежного автора С. Троицкого (1932), при его же ссылках на полное зарубежное издание в "Церков­ных Ведомостях", но с опущением указываемого Троицким зарубеж­но­го издания в Харбине[1]. В изданной Свято-Тихоновским институ­том в Москве книге "Акты..." опубликован лишь пункт 2, и то не полно­стью[2]. Полная публикация последовала в 1995 священником Г. Митро­фа­но­вым[3]. Зарубежная полная публикация Постановления № 362 в 7-м томе "Жизнеописания Блаженнейшего Антония, митрополи­та Киев­ского и Галицкого", 17-томном издании, содержащем огром­ное число документов, собранных архиепископом Никоном (Рклиц­ким), служит основой Приложения к данной статье[4].

1. Содержание Постановления № 362 от 7/20 ноября 1920 г.

По аналогии с уже разосланным циркуляр­ным письмом, преду­смат­ривающим "прекращение деятель­нос­ти Епар­хиаль­ных Советов"[5], 07/20.11.1920 г. на заседании в соединенном присутствии еще пока свободно действующих трех высших инстанций Русской Церкви был составлен канонический закон, определяющий церковные пути на следующие возможные случаи:

- возможность прекращения церковно-административной деятель­ности Синода и Высшего Церковного Совета (пункт 1), и

- возможность того, что Патриарх окажется единственной инстан­цией,

- возможность того, что Патриарх будет вынужден указать на ка­кое­-то другое лицо или учреждение, исполняющее его обя­зан­но­сти (это лишь в отношении текущих дел и оговорено: "дел, по правилам, восходящих к Высшему Церковному Управ­лению") (пункт 1)

- возможность полного разобщения с ВЦУ либо внутри страны "вслед­ствие передвижения фронта", либо в отношении загра­ницы ("изменения государственной границы и т. п.) (пункт 2)

- возможность "крайней дезорганизации церковной жизни, когда некоторые лица и приходы перестанут признавать власть епар­хи­аль­ного Архиерея" (пункт 9).

По поводу последних двух возможностей следует отметить, что в Указе № 362подчеркивается ответственность Архиерея: он ни в коем случае "не слагает с себя своих иерархических полномочий" (пункт 9). Что касается епархий оторванных от ВЦУ, то - равно как и в случае прекращения деятельности ВЦУ во главе с Патриархом – ответ­ствен­ность каждого епархиального Архиерея "немедленно" войти "в сно­шение с Архиереями соседних епархий на предмет организаци выс­шей инстанции церковной власти для нескольких епархий, находя­щихся в одинаковых условиях (в виде ли Временного Высшего Цер­ков­ного Правительства или митрополичьего округа или еще иначе)". В отдельный пункт выделена ответственность старей­шего в группе по сану Архиерея, которому попечение о таковой организации Высшей Церковной Власти для целой группы епархий вменяется в "непремен­ный долг" (пункт 3). Итак, старейший Архи­ерей обязан брать на себя инициативу, равно как и другие Архи­ереи входить в общение ради организации церковной жизни. Ина­че говоря, церковная жизнь не должна лишаться церковного на­ча­ла, и Церковь не должна оставаться без должного возглавления. Таким образом церковная жизнь и собор­ность – источник и цель данного Постановления.

В том случае, если епархия оказывается наедине, в отрыве, при невозможности общаться с другими епархиями, "Архиерей восприни­мает на себя всю полноту власти, предоставленной ему церковными канонами, принимая все меры к устроению местной церковной жизни". Это в первую очередь касается продолжения или нового соз­дания епархиальных структур - управления, собрания, совета (пункт 4). Почему это оговаривается? Потому что, собственно говоря, пра­вила предвидели епархиальные советы и епархиальные собрания в связи со структурой всецелой Церкви. Но если этот порядок будет разбит, то проведение епархиальных собраний, создание советов и прочих новых инстанций этого уровня церковной организации полно­стью предо­став­ляется свободе и ответственности Архиерея. Если же воссоздать епархиальные структуры окажется невозможным, то Ар­хиерей управляет епархией "само­лично и под своей ответственно­стью" (пункт 4).

В 5-м пункте предусматривается возможность, что указанное по­ло­жение дел, будь-то для группы архиереев, будь-то для Архиерея, управляющего единолично, может принять "характер длительный и даже постоянный". Вряд ли кто-либо из издававших Указ № 362 пред­ставлял себе, что какая-то часть Русской Церкви может оказаться вынужденной обосно­вывать им свое существование в течение долгих восьми десятилетий...

И все же, не на кратчайшие сроки мыслилось то, что в рассматри­ва­емом нами Постанов­лении сказано о викарных архиереях и епар­хиях. Ведь совсем неза­дол­го до этого, в сложнейших обстоя­тель­ствах борьбы за существо­вание Церкви под набирающим силу богобор­ческим режимом, был установлен институт викариатства, т.е. малой епархии, которой ру­ководит епископ-викарий с ограниченными пра­вами. А теперь в По­ста­новлении № 362 очень дальновидно указыва­ется возможность прев­ращать викариатства в полноценные епархии, т.е. авторы пред­видели, что епархии могут нуждаться в администра­тивном разделении (пункт 5).

В таком случае епархиальный Архиерей сперва своим викарным, обладающим правами полусамостоятельных, предоставляет все права епархиальных Архиереев. Затем согласно "соборному суждению" учреждаются новые кафедры "во всех значительных городах", причем не только полусамостоятельные, но даже и новые само­стоя­тельные архиерейские кафедры. В целом так образуется "церковный округ", во главе которого стоит архиерей "главного епархиального го­ро­да".

На фоне всей церковной истории видно, что здесь православный архи­ерей наделяется колоссальными организа­цион­ными правами, которые в нормальных обстоятельствах принадлежат исключительно Архиерейскому Собору Поместной Церк­ви. Это, можно сказать, пред­оставление полной церковно-собор­ной свободы, однако не произ­воль­ной, а рождающейся из ответственности, как уже было сказано, и непременно подотчетной, как еще увидим далее.

Неудивительно, что данная практика широчайшей самостоя­тель­ности, в те годы нередко именовалась даже "автокефалией" (так, на­пример, в отношении "иосифлян", см. публикации М. В. Шкаров­ского). Но этот термин по своей неточности надо признать весьма неудачным, способным ввести в заблуждение[6].

Древние каноны исходят не из Поместных Церквей с Патриархом во главе, объемлющих многочисленные епархии. В древних церковно-правовых текстах основная церков­ная единица, кроме епархии, это - митрополичий округ с тремя или бо­лее архиереями. Приспособление церковных структур к государственным границам следовало сообра­же­ниям церковной целе­сооб­разности. Известный канонист проф. С. Троицкий после исто­ри­ко-канонического обзора правил общеобяза­тельного в Церкви значения показывает "глубокое догмати­ческое обосно­вание церков­но-административного плюрализма" и заключает: "Право­слав­ная Цер­ковь сама по себе совершенно чужда церковного им­периализма и вов­се не видит в образовании или сохранении обшир­ных церквей сво­его идеала". Ввиду этого, пишет С. Троицкий, можно вполне помыслить разделение Православной Церкви на множество малых Церквей, как это было в римской империи как цельном госу­дарстве, особенно во время гонений. Это лишь вопрос блага Церкви[7]. Таким образом Поста­нов­ление № 362, допускающее раз­деле­ние Церкви на малые админи­стративные единицы, либо с собст­венными Высшими Церковными Управ­лениями, либо (или в том числе) в форме митрополичьих округов, имеет глубокие каноничес­кие и исто­рические корни.

В Указе отмечена и такая возможность: Епархия вдовствует, т.е. либо Архиерей умирает, либо каким-то иным образом епархия лишена Архи­ерея. Тогда епархиальный Архиерей ближайшей епархии, или же "наиболее доступной по удобству сообщения", может, по просьбе епархиального совета, или просто клира и мирян, либо коман­дировать своего викария туда, либо даже сам вступать в управление ею. В пер­вую очередь предвидится инициатива со стороны вдовствующей епархии (пункт 7). Однако тут же следует еще более удивительное положение: Даже если со стороны вдовствующей епархии нет пригла­шения, то все же ближайший или наиболее доступный епархиальный Архиерей, без приглашения, "по собственному почину" принимает на себя отвтественность за дела епархии (пункт 8). В обоих случаях, если есть на то данные, Архиерей может взяться за организацию "церков­но­го округа".

В пункте 9 предусматривается случай крайней дезорганизации церковной жизни. Такие ситуациии по местам позже действительно возникали в период, когда при поддержке властей разворачивались обновленцы. Согласно Постановлению № 362 эта ситуация наступает, "когда некоторые лица и приходы перестанут признавать власть епар­хиального Архиерея". Архиерей, которому предоставлены во всем остальном столь обширные права, не имеет лишь одного права, а именно: отказаться от своих полномочий. Он обязан организовать «из лиц, оставшихся верными ему, приходы и из приходов - благочиния и епархии». Надо подчеркнуть, что речь здесь не об одной епархии, а об епархиях! Далее указывается, что в случае необходимости, богослуже­ния могут, по благословению Архиерея, совершаться «даже в частных домах и других приспособленных к тому помещениях и прервав цер­ковное общение с непослушными». Суровость этого правила пред­восхищает трагическую ситуацию верных Церкви во времена наступ­ления обновленцев, а вместе с тем оно открывает также и пути для катакомбной Церкви в России.

Действительно, «документ этот отражал тенденции развития на местах»[8] в 1919 г. подобные преду­смот­рен­ным в Указе ситуации возникали на местах и в разных областях. Юго-Восточный Церковный Русский Собор в Ставрополе и произшедшее из него Временное Выс­шее Церковное Управление (1919 - 1920), решавшее церковные во­просы в отрыве от Москвы, представляло свои решения впослед­ствии центральной церковной влас­ти, и св. Патриарх Тихон их принял и утвердил. Также св. Патри­арх и Синод откликались впоследствии на различные деяния зару­беж­ного Высшего Церковного Управления (не только при назначе­нии митр. Евлогия на Западную Европу).

Заключительный пункт Постановления № 362 (пункт 10) гласит, что все принятые на местах в согласии с этим Указом мероприятия должны впоследствии быть представлены на утверждение "централь­ной церковной власти". Но допустимо ли считать, что любая власть, именующая себя "центральной церковной", уже в силу одного этого таковой является согласно данному правилу. Здесь имеется ввиду полностью правомочно-преемственная власть, согласно пункту 2, где речь именно о "Высшем Церковном Управлении во главе со Святей­шим Патриар­хом". Употребление слова "возстанов­ление" не предпо­ла­гает организацию, образующуюся вне данных соборных категорий Русской Церкви в отрыве от церковно-правового прошлого, но подра­зумевает законные пути, в том числе и учет данного Постановления. На практике же именно тогда, в декабре 1920 г., права избранных Собором членов Синода и Высшего Церковного Совета истекали[9]. Иначе говоря, подлинное "возста­новление" предполагает полномоч­ный Всерос­сийский Поместный Собор. Характерна осторожность формулиров­ки: "в случае возстановления" таковой. Это сви­де­тельст­вует о ситуации, в которой принималось данное Поста­нов­ление, и указывает на объем его целепостановки.

Как это часто бывало в Церкви: канонические правила суммируют ту практику, которая выросла из стремления к благу Церкви. Цель данного указа не только сохранить внешнюю оболочку Церкви от уничтожения, но и узаконить пути сохранения свободы Церкви, со­хранить сущность ее внутреннего строя от порабощения, сохранить ее святость и нравственную чистоту от вторжения чуждых духу Церкви элементов, почему согласно Постановлению № 362 с таковы­ми, если они деятельно проявляются, следует прервать церковное об­ще­ние (пункт 9).

Надо здесь подчеркнуть, что Постановление № 362 в духовном плане не только выполнило эту свою роль, но в сущности выполняет ее доселе. Именно об этом будет речь в дальнейшем.

2. Вопрос отмены Постановления № 362

Невозможно правильно усвоить значение закона, в том числе и данного Постановления выс­ших органов церковной власти в России, без рассмотрения вопро­са о возможности его отмены.

Согласно церковному праву, отменить решения Собора может не любой последующий Собор, а лишь Собор равносильный или же больший. О большем (т.е. вселенском) Соборе в настоящий момент го­во­рить не приходится. Следовательно, отменить Постановление № 362 как плод полномочных соборных инстанций Российской Церк­ви может только Всероссийский Поместный Собор, который его не от­ме­нял, а вернее: такового доселе не было. В этом вопросе немыс­лимо отде­лать­ся простым забвением соборных постановлений 1917-1918 гг. Далее, если принимать всерьез Постановление № 362, отпа­дает привычное утверждение, что Русская Зарубежная Церковь - "в расколе". Пер­спек­тива будущего Всероссийского Собора, который принимал бы правомочность соборных постановлений 1917-1918 гг., естественно включает и ту часть Русской Церкви, которая ведет свою преемствен­ность от Всероссийского Поместного Собора 1917-1918 гг. Исцеление этой раны на теле Русской Церкви, таким образом, видится в одновремен­ном преодолении разрыва с Всероссийским Собором 1917-1918 гг. и разрыва с той частью Церкви, которая за рубежом не отрекалась от этого русского церковного наследия. Тот факт, что чис­то политически в наши дни на все это по инерции не обращают вни­ма­ния, ничего не меняет в сути дела.

Уточним: Согласно Определениям Всероссийского Поместного Собора ни сам Патриарх, ни Местоблюститель (ни, тем более, Замес­титель последнего) не могли отменить Указа № 362. Патриарху не только не предоставляется права отменять совместные решения Си­нода с Высшим Церковным Советом, но даже и приостанавливать их приведение в исполнение (пункт 19) [10]. Правда, Патриарху принадле­жит право протеста (пункт 20), но св. Патриарх Тихон не протестовал. Определение вступило в силу и пересмотру не подлежит.

Исключение из этого правила – представление новых данных, "изменяющих суть дела" (пункт 23). Таким образом, Постановление №  362, вошедшее в силу, расширяет права Патриарха и дозволяет обращаться к нему лично по делам относящимся к компетенции Выс­шего Церковного Управления (пункт 1), однако это действительно лишь при условии, что само Постановление остается в силе. С. Троиц­кий замечает:"(...) нельзя же расширять власть Патриарха на основа­нии Постановления, отменив это постановление, как нельзя рубить сук, на котором сидишь"[11].

Заместитель Местоблюстителя, митр. Сергий (Страгородский), в 1930-1931 гг. издавал, по оценке С. Троицкого, явно "антиканони­чес­кие акты", либо вынужденно, либо вследствие ложной информации – но в любом случае они недействительны. Что же касается Указа № 362, остающегося в силе, то по поводу событий вокруг митр. Евло­гия и Западно-Европейской Епархии этот автор далее заключает, что митр. Сергий, ссылавшийся на "долг продолжить волю Почив­ше­го", т. е. Патриарха Тихона (Декларация 1927 г.), "является лишь деле­га­том Местоблюстителя Патриарха и ограничен не только волею са­мо­го Патриарха, но и его Местоблюстителя. Но если и сам Патриарх Ти­хон был не вправе отменять Постановления 1920 г., и действи­тель­но не отменял его (1), то тем менее может это сделать М. Сергий и потому его указы о лишении самостоятельности З.-Европейской епархии, как противоречащие обязательному и для него Постанов­ле­нию, неза­конны и недействительны"[12].

Постановление № 362 как связующее звено цепи, ведущей ко все­целой Русской Церкви вытеснено из современного церковного созна­ния. Архиерейские Соборы и новый Устав Московского Патриархата (1988) не решают вышеуказанной проблемы. Они обходят и игно­ри­ру­ют ее. Ввиду того, что вроде бы давно существует центральная цер­ковная власть в лице Московской патриархии, Постановление № 362, вроде бы естественно, сбрасывают со счетов[13]. В уже упомянутой 9-й книге "Истории Русской Церкви" прот. В. Цыпин, цитируя лишь пункт 2, однажды все же говорит об Указе № 362: "Таким образом, был найден правомерный путь к сохранению канонического строя церковного управления, как бы трагически для Церкви ни разверну­лись события в стране"[14]. Но эти слова брошены мимоходом и не рас­крываются впоследствии.

Не созревает ли время, когда этот вопрос следует поставить и, на­конец, решить в полном объеме? Для этого требуется воля рассматри­вать историю Российской Церкви в целостной ее перспективе, не ис­ключая торжествующей Церкви – святых россий­ских Новомучеников.

3. Практическое применение и роль Постановления № 362 в России

Обратимся к ряду моментов из истории 20-х и 30-х годов, свиде­тельству­ющих о значении Постановления № 362 и об отношении к нему свв. Новомучеников и исповедников российских.

Единомыслие Святителей Тихона и Агафангела, исповедников

5/18 июня 1922 г. митр. Агафангел, принявший было на себя управление Русской Церковью согласно резолюции св. Патриарха Тихона, но не смогший вступить в свои права из-за совместного про­ти­водействия советской власти и обновленцев, писал: «Возлюб­лен­ные о Господе Преосвященные Архипастыри! Лишенные на время выс­шего руководства, вы управляете ["управляйте", согласно иером. Да­мас­кину (Орловскому), т. 2, стр. 378 - H.A.] теперь своими епархиями самостоятельно, сообразуясь с Писанием, церковными канонами и обычным церковным правом, по совести и архиерейской присяге, впредь до восстановления Высшей Церковной Власти. Окончательно вершите дела, по которым прежде испрашивали разрешения Св. Си­нода, а в сомнительных случаях обращайтесь к нашему смире­нию»[15] . Здесь святитель Агафангел указывал, таким образом, на воз­мож­ность обращения к нему, согласно § 1 Указа № 362 «обращается непосред­ственно (...) к тому лицу или учреждению, какое Святейшим Патриар­хом для этого указано». Вместе с тем, словами "в сомнительных слу­чаях" он предоставлял это решение (в отличие от пункта 1 Указа, где речь о делах, восходящих "по правилам" к Выс­ше­му Церковному Управлению) собственному усмотрению епархи­аль­ного Архиерея, поскольку ситуация зашла дальше, чем предусмотрено пунктом 1. Своей формулировкой митр. Агафангел затрагивал как пункт 4-й, где сказано, что "епархиальный Архиерей воспринимает на себя всю пол­ноту власти, предоставленной ему церковными канонами (...) разре­шая все дела", так и - в перспективе - даже 9-й пункт (дез­ор­га­низация).

Стремление митр. Агафангела, ныне прославленного исповед­ни­ка, защитить Церковь от интриг власти и обновленцев имело успех лишь отчасти, поскольку "уже к концу июля 37 из 73 епархиальных архиереев вопреки призыву митрополита Агафангела предпочли под­чиниться обновленческому высшему церковному управлению в Мо­скве"[16]. Здесь сказалась не только инерция, но и то, что митр. Сергий (Страгородский) с двумя другими архиереями пред­упредили послание митр. Агафангела, безоговорочно признав обнов­лен­ческое ВЦУ "единственной канони­чес­ки законной, верховной церковной властью", и призвали последовать этому примеру[17]. Св. митр. Кирилл Казан­ский, как видно из его «Дела» заботился о распространении послания митр. Агафангела в среде русского епископата[18]. Так в 1922 г. уже обозначилось различие путей двух выдающихся личностей в россий­ской церковной жизни.

Освободившийся св. Патриарх Тихон в своем втором послании после заключения, в июле 1923, счел необходимым упомянуть Указ № 362: "Посему, как только наступили эти обстоятельства, в точном соответствии с постановлением Собора, установившего порядок Пат­риаршего управления Российской Церковью, и с определением состо­явшегося при Нас Священного Синода от 7 (20) ноября 1920 г. при­знали Мы за благо передать на время Нашего удаления от дел всю полноту духовной власти назначенному Нами Заместителю Нашему митрополиту Агафангелу [Преображенскому], с тем чтобы им был созван Второй Поместный Собор Российской Церкви для суждения о высшем правлении Церковью и о других церковных нуждах (...)"[19]. Само действие передачи следовало пункту 1-му Указа. Но форму­ли­ров­ка "всю полноту власти" сообразна его 4-му пункту. Итак, вне всякого сомнения Постановление № 362 играло в церковном сознании св. Патриарха Тихона существенную роль.

Хотя здесь святейшим Патриархом и оговаривается временность передачи "всей полноты духовной власти" и указывается главная цель ее, именно созыв Поместного Собора, все же в этом ограничении нет должной определенности. В зачаточной форме здесь уже присутст­вует вопрос о "всей полноте" первосвятительской власти и передачи таковой по единоличному указанию (завещанию), т. е. непредвиден­ная проблематика, которая впоследствии, однако, будет играть очень существенную роль в период митрополита Сергия (Страгородского). Возможное противоречие этих двух сторон сохранения преемственно­сти в церковной жизни не выявилось тогда в отношениях святых Пат­риарха Тихона и митр. Агафангела, для такого столкновения не было практического основания. Но на это есть не только внешние причины, имеется также и гораздо более существенная внутреннего порядка: Призвав к исполнению Указа № 362, митр. Агафангел этим самым именно показал, что он четко осознает границы, поставленные собор­ными правилами и духом Церкви. Патриарх Тихон и митр. Агафангел в этом духе были едино­мысленны.

Тем не менее, помимо этого нераскрытого еще проблематичного момента, св. Патриарх Тихон, как будто, допустил своеобразный пре­цедент для митр. Сергия, а именно тогда, когда согласился, поддава­ясь требованиям Е. Тучкова, на следующий шаг: "Органи­зовать пол­ное присутствие Высшего Церковного Управления в соста­ве обоих органов сего Управления, как Священного Синода, так и Выс­шего Церковного Совета"[20]. В Высший Церковный Совет должен был быть включен протопресвитер "Живой Церкви" Влади­мир Крас­ниц­кий и несколько его единомышленников, "живо­цер­ков­ников". Это­му соот­ветствовало и воззвание св. Патриарха Тихона к епар­хиаль­ным Ар­хиереям и управляющим епархиями "организовать Епар­хиальные Советы по положению, установленному Поместным Со­бо­ром 1917-1918 гг.", причем при включении "живо­церковников", во­шед­ших в общение с Патриархом. Это могло быть названо "восстановлением нормальной деятельности Высшего Церковного Управления" разве что в официальном сообщении "Известий ЦИК и ВЦИК"[21], в котором Священный Синод заодно именуется "тихонов­ским Синодом", а Свя­тейший Патриарх просто "Тихоном". На самом деле никакого "вос­становления" или "воссозда­ния" здесь бы не было. Для св. Патриарха главной перспективой, по видимому, был лишь тот шанс, что с согла­сия Е. Тучкова удастся организовать Епархиальные Советы для ско­рейшей подготовки второго Поместного Собора, который единст­венно и мог бы восстановить «нормальную деятель­ность» органов высшей церковной власти. Надежда оказалась эфемер­ной, а данный критический момент был вскоре преодолен соборным голосом Церкви, к которому св. Патриарх Тихон всегда прислуши­вался. Со­славшись на отсутствие регистрации, вокруг которой Е. Тучков от­страивал свои интриги, и тем самым разрубив этот как будто связую­щий его узел, св. Патриарх написал: "нахожу благовременным, впредь до особого Моего распоряжения, работу Священного при Мне Синода прекратить". Немного дней спустя, сославшись на "тревогу и опасе­ния" архиереев, пастырей и мирян, Патриарх заключил: "нахожу бла­говременным совершенно прекра­тить переговоры с о. Красницким о примирении", а затем следовало принципиальное, всеобъемлющее решение: "подписи на журнале от 8 (21) мая 1924 года об учреждении [вариант: образовании - H.A.] при Мне ВЦУ [вариант: Высшего Цер­ковного Управления - H.A.] считать недействительными"[22].

Таким образом, св. Патриарх Тихон оставался в рамках соборной законности, т.е. Постановления № 362, своею властью распустив ор­ган, созданный не на основании Собора, а единоличным решением законного главы Церкви. Святитель сознавал, что о полноправном Синоде и Высшем Церковном Совете и таким образом о какой бы то ни было претензии на "нормальную деятельность" церковного управ­ления в данной обстановке речи не могло и не должно было быть. Церковное предание не без основания усматривает в этом акте св. Патриарха Тихона нравственное участие священномученика Кирилла Казанского, посетившего Патриарха в этот судьбоносный момент[23].

Совсем иначе этот вопрос смотрится в перспективе митр. Сергия (Страгородского) как Заместителя Местоблюстителя, а именно на фоне его вполне сознательного отказа от Постановления № 362, как это будет видно ниже. В действиях митр. Сергия против митр. Ага­фангела в 1926 г. вопрос завещательной передачи единоличной власти начал потрясать внутренние устои Русской Церкви. Митр. Сергий не только угрожал каноническими мерами прещения митр. Агафангелу, которого готов был предать суду архиереев, но противо­поставлял себя и Место­блюстителю, митр. Петру (Полянскому), которого считал, по меткому выражению митр. Елевферия (Богоявленского) «только титу­лярным Местоблюстителем»[24]. Рассмотрение сложной интриги Е. Тучкова и разбор взаимоотношений митрополитов Сергия, Агафан­гела и Петра в рамках данной работы не возможны, остается лишь отметить, что вскоре, в 1927 г., дело согласно той же режиссуре Е. Тучкова переросло в создание митр. Сергием "при мне Синода".

Ярче всего митр. Сергий о своей мнимо неограниченной власти в качестве заместителя законного Первоиерарха Русской Церкви, митр. Петра (Полянского), высказался позже, в статье "О полномочиях Пат­риаршего Местоблюстителя и его Заместителя"[25]. Развивая "историче­скую аналогию" с передачей власти митр. Агафангелу св. Патриархом Тихоном, митр. Сергий заявляет: «Заместитель облечен патриаршей властью в том же объеме, как и заменяемый им Местоблюститель». На данный момент, правда, митр. Сергий признает: «Заместитель является как бы спутником Местоблюстителя: сохраняет свои полно­мочия до тех пор, пока Местоблюститель остается в своей должности. Ушел Местоблюститель от должности (за смертью, отказом и под.), в тот же момент прекращаются полномочия Заместителя.» На практике, как известно, после (ложного) сообщения о смерти Местоблюстителя Митр. Сергий превратился из Заместителя несколько загадочными путями в "Местоблюстителя"[26]. Но важнее то, что восхищение при живом Местоблюстителе патриарших полно­мочий и прерогатив про­явилось прежде. Началось с того, что ввиду потери надежды на воз­вращение митр. Петра или созыв Собора, даже архиерейского, не говоря уже о Поместном, Московская Патриархия, согласно историку, «для того, чтобы поднять авторитет церковной власти»[27]наделила Заместителя Местоблюстителя правом совершать богослужения с предношением креста. В 14/27.04.1934 г. митр. Сергий, вместе с титу­лом «Блаженнейший» и правом ношения двух панагий, была при­своена епархия Московская и Коломенская[28]. Следовал ли митр. Сер­гий при всем этом своему Синоду (предложе­ни­ям митр. Алексия), или же в этом играли роль предло­жения врагов Церкви, - этот путь нару­шал соборные правила Церкви.

Если митр. Сергий каждый раз принимал свое новое положение как бы из рук «Синода» (характерны в 1934 г. выраженные при этом «одушевляющие нижеподписавшихся чувства сыновней преданно­сти», напыщенным восторгом прикрывающие нарушение подлинно цер­ков­ной соборности, когда законный Первоиерарх был узником), то все же это был лишь "Временный при нем Патриарший Священный Синод". Сам митрополит Сергий еще до "Декларации" в официальной "Справке" от мая 1927 года заявил, что «проек­ти­руемый при мне Си­нод ни в какой мере не полномочен заме­нить единоличное возглав­ле­ние Российской Церкви, но имеет значе­ние лишь вспомогательного органа лично при мне как Заместителе Первого Епископа нашей Церкви. Полномочия Синода проистекают из моих и вместе с ними падают»[29].

В декабре 1927 г. митр. Сергий сослался на мнимый преце­дент при св. Патриархе Тихоне, исподволь расширяя полно­мочия своего "Синода": «3. Синод стоит на своем месте, как орган управляющий. Таким он был и при Патриархе, хотя тоже состо­ял из лиц приглашен­ных»[30]. Таким образом стушевывался правовой прин­цип nemo alteri plus juris dare potest, quam ipse habet (никто не может дать другому больше прав, чем сам имеет), ссылаясь на который, С. Троицкий отме­чает: «полномочия Синода М. Сергия не превышают границ полно­мочий Заместителя Местоблюстителя»[31]. У митр. Сергия получился в этой неопределенности порочный круг, и, таким образом, невзирая ни на какой "Синод", ответственность за вос­хищение епархии Москов­ской лежит на нем лично.

Состоявшие в оппозиции к митр. Сергию иерархи и священно­служители с самого начала увидели порочность с положением при митр. Сергии "Временного Патриаршего Синода" и последовательно указы­вали на это. Например, епископ Гдовский, Димитрий (Любимов) отмечал, что это не Синод, "а простая канцелярия", но что «закреп­ле­ние его в качестве соуправляющего Заместителю органа, без которого уже ни одно решение не исходит от митрополита Сергия (...) является незаконным и самочинным действием. Искажен самый патриарший образ управления Церковью»[32]. Прот. Валентин Свен­цицкий назвал в письме митр. Сергию его Синод «организовавшимся при Вас совеща­нием епископов, незаконно присвоившим себе наименование "Пат­риар­шего Синода"»[33]. Ярославские архиереи в акте отхода от митр. Сергия также говорят про "Патриарший Синод" (или просто "Синод") в кавычках, считая его лишь прикрытием незакон­ности практикуемой митр. Сергием формы единоличного управления, «никаким соборным актом не санкционированного», и наконец квалифицируют все это как «явления определенно противоканони­ческие»[34]. Это лишь немногие голоса из многочисленных.

Дополнительные свидетельства о неповрежденном соборном правосознании святых российских Новомучеников и исповед­ников

Нельзя не отметить некоторую общую сдержанность в отношении Постановления № 362 у иерархов Русской Церкви. До и после появле­ния "Декларации" митр. Сергия они, несомненно имея ввиду данное Постановление, обычно его прямо не цитируют, а лишь указы­ва­ют на него, пересказывая некоторые его формулировки. Чем это было обу­словлено, сказать трудно. Вряд ли недостаточной доступ­ностью и известностью в архиерейской среде, хотя публикация его не могла быть широкой. Возможно, что перспективы Указа были для тогдаш­них архиереев непривычными, но столь же вероятно, что здесь сказы­валось опасение, как бы не приписали активно ссылающимся на него злонамеренности против неоспоримо "добрых намерений" советской власти[35], тогда намек был мерой пред­осторожности.

Именно так, без номера и цитат, писал в июне 1922 г. митр. Ага­фангел, а позже Архиеп. Серафим Угличский (Самойлович). Послед­ний не призвал Русскую Церковь открыто к применению Постанов­ления № 362. При вступлении в должность Заместителя Местоблю­стителя 16/29.12.1926, он, «умоляя своих собратьев-епископов", про­сил "сократить переписку и сношения со мной до минимума, предос­тавляя все дела, кроме принципиальных и обще­церковных (как, на­пример, избрание и хиротония во епископа), решать окончательно на местах». Перечислив большой круг таких - решаемых на местах - дел, архиеп. Серафим, одновременно, просил те епархии, в которых нет «своего православного епископа и сношение с ним невозможно» указать ближайшего епископа, чтобы поручить ему дело, если не сочтет необходимым «решить его самолично»[36]. Здесь слышны явные отголоски Указа № 362, и при этом сохраняется пер­спектива единоличного управления Заместителя.

Возникали ли в данном случае проблемы при употреблении еди­ноличной власти Заместителя? - Архиеп. Серафим единолично запре­тил в священнослужении Томского архиепископа Димитрия (Бели­кова)[37]. Это деяние было непосредственно связано с Указом № 362, но как бы с обратным знаком: В конце 1926 или начале 1927 г. архиеп. Димитрий на епархиальном съезде объявил Томскую епархию "авто­кефальной". Точная его аргументация остается пока невыяснен­ной - митр. Иоанн (Снычев) пишет, что он, «вероятно, смущаемый частой сменой Заместителей, пришел к убеждению, что Русская Православ­ная Церковь лишена канонической главы»[38]. Самочиние архиеписопа Димитрия заключалось в одностороннем непризнании митр. Петра, как законного первосвятителя Русской Церкви. Иначе говоря, дело касалось непосредственно самых соборных основ Русской Церкви, поскольку назначение митр. Петра как Место­блюстителя соответство­вало соборному поручению, данному св. Патриарху Тихону, и было подтверждено всеми находящимися на похоронах Патриарха россий­скими архиереями. Конечно, едино­личное запрещение архиерея дру­гим архиереем в любом случае небезпроблематично, но в данном случае архиеп. Серафим очевидно защищал сам соборный уклад, ос­таваясь при этом в границах своих полномочий. В случае архиепи­скопа Димитрия по сравнению с последующей линией поведения митр. Сергия можно даже усмотреть просто другую крайность, и - противо­положности сходятся концами - подобное одно другому само­чинное "отключение" себя от Местоблюстителя как законного носи­теля единоличного начала в Русской Церкви.

Четкое правосознание архиеп. Серафима сказалось и в вопросе отношений с Е. А. Тучковым. Последовавший на третий день после Послания арест архиеп. Серафима не увенчался для Тучкова успехом: Архиеп. Серафим отказался от тучковских условий легализации цер­ков­­ного управления, заявив, что не считает себя полномочным решать основные вопросы принципиального характера без находя­щих­ся в заключении старших иерархов[39]. Имея за собой Послание, обеспечи­вавшее самоуправление согласно Указу № 362, архиеп. Серафим кате­горически отказался от линии поведения, которой Тучков в то время безуспешно добивался также и от митр. Кирилла Казанского. А отка­завшись принять предлагаемый Тучковым список "Синода", он напи­сал свой список, где на первом месте стоял митр. Кирилл, и затем ряд других сосланных и заключенных архиереев, что в свою очередь от­верг Тучков[40]. Указ № 362 "срабатывал" здесь в том смысле, что не­смотря на такой его отказ, архиеп. Серафима все же выпустили из заключения. Видимо власть была более заинтересована в том, чтобы иметь хоть какой-то "центр", чем иметь дело с Церковью децентрали­зован­ной согласно Постановлению № 362.

Вскоре у власти появился в лице митр. Сергия (Страгородского), согласившегося на ее условия, другой, более ей подходящий "центр". Не удивительно, что Угличский архиепископ, вставший в оппозицию митр. Сергию, как викарий Ярославской епархии и бывший Замести­тель Патриар­шего Местоблюстителя, в письме полном сочувственной боли как юнейший взывал к старшему собрату, «многоопытному и много­ученому Святителю», по поводу «роковой ошибки», апеллируя не только к его «мудрости и опытности», но и к его «нравственным силам», к его «архипастырской совести». Приглашая его разрубить «благодатным порывом цепи», сковавшие его, архиеп. Серафим умо­лял: «и если невозможно Вам издать новую декларацию [соответ­ст­вую­щую Проекту 1926 года - H.A.], то ради блага и мира церковного передайте права Заместителя другому». Как «один из выходов из соз­давшегося положения» Владыка Серафим предлагал обращение к митр. Агафангелу, опираясь и на собственный пример передачи своих заместительских прав митр. Сергию. Из текста совершенно ясно, что думает архиеп. Серафим о данном "Синоде" (кавычки архиеп. Сера­фима). Среди прочего он пишет: «Мы, архипастыри, вместе с Вами поможем ему [митр. Агафангелу - H.A.] и без организации Синода в управлении Церковью своими силами и разумением».

Важные свидетельства о неповрежденном правосознании россий­ского епископата обретаются у Соловецких епископов как в "Памят­ной записке" (май 1926)[41], еще до "Декларации", так и в критике "Декла­рации" с Соловков[42]. И здесь и там, в частности, оно у них ярко выявляется в жизнеопасном вопросе об отношениях к зарубежным русским епископам.

О том, что Соловецкие епископы не мыслили себе церковно-неза­конного прижизненного замещения епископских кафедр ссыль­ных, или находящихся в тюрьме епископов свидетельствует следую­щий абзац, касающийся и отвергаемого ими требования суда над зарубеж­ными епископами: «Зарубежных епископов мог бы судить только Собор Православных епископов, но вполне авторитетный Собор не может состояться уже потому, что около половины Право­слав­ных епископов находятся в тюрьме или ссылке и, следовательно, их ка­федры не могут иметь законного представительства на Соборе»[43].

Против попытки антисоборно ввести обще­обязательную политику в Церковь через «Декларацию» 1927 г. они выставляли соборное пра­вило от 2/15 августа 1918 г., которое никто кроме большего или рав­ного Всероссийского Собора не вправе отменить. Здесь запрещались общеобязательная политика от имени Церкви и прямое или косвенное принуждение к ней. Также запреща­лась любая попытка суда или цер­ковного наказа­ния за политику, пусть даже неудачную и вредную для Церкви, но не доказанно злонамеренную, проводимую сознательно во вред Церкви.

Пространно пишущий об этом еп. Василий Прилукский причис­ляет к таким недозволительным мерам исключение из клира, отмечая: «Патриарх Тихон отсутствие у себя и Синода таких полно­мочий соз­навал и сообразовался с этим отсутствием у себя таких полно­мочий в своей церковной деятельности. Например, назначая еп. Григория Лу­бенского (Лысовского) епархиальным епископом Полтав­ским на Пол­тавскую кафедру на место выбывшего за границу архи­епископа Фео­фана Полтавского (Быстрова), Патриарх только признал кафедру епархиального архиерея Полтавского свободной, но не при­знал и не объявил Архиепископа Феофана Быстрова ни исключен­ным из клира Всероссийской Православной Церкви, ни выбывшим из клира. Следо­вательно Архиеп. Феофан Патриархом Тихоном был признан только выбывшим с Полтавской кафедры „за штат“ духовен­ства Полтавской епархии, но не более того»[44].

Поскольку этот новомученик последовательно мыслил в катего­ри­ях Всероссийского Собора, как прошлого, так и грядущего, и по­этому категорически не допускал деления Церкви по признаку послуш­ности митр. Сергию с его личной или групповой политикой. Как зарубежные архиереи, клир и верующие, так и отходящие в самой России от митр. Сергия из-за «Декларации» и проводимой им церков­ной политики в его понимании сохранялись во единой Российской Церкви при едином чаянии великого Всероссийского Собора.

Соответствующее соборное сознание ограниченности своей ме­стоблюсти­тельской власти обретается в допросе митр. Петра Крутиц­кого от 12.12.1925 г., на котором участвовало несколько следователей и сам Тучков. Речь идет здесь, в основном, о лишении Антония (Хра­повицкого) звания Киевского митрополита. Митр. Петр очень строго придерживается принципа соборности, заявляя: «я не имею права без Собора», «я лично не компетентен», и если он в силу "обстоятельств" мог бы лично даже склоняться к лишению митр. Антония титула «ми­трополита Киевского и Галицкого», то с митр. Антонием «должен считаться Собор», даже «и Синод затруднился бы в этом случае»[45]. Пусть митр. Петр об этом здесь не упоминал, но он, конечно, помнил и то, что митр. Антоний на Всероссийском Соборе был заместителем председательствующего, т.е. Патриарха Тихона.

Когда Ярославский епископат во главе с митр. Агафангелом ото­шел от митр. Сергия после "Декларации 1927 г.", это было сделано со следующей, указывающей на Постановление № 362, расширенной, формулировкой: «(...) мы будем управлять Ярославской церковной областью и руководить своими паствами (...) САМОСТОЯТЕЛЬНО - в строгом согласии с Словом Божиим, общецерковными канонами, правилами и преданиями, с постановлениями Всероссийского Собора 1917-1918 гг., с неотмененными распоряжениями Высшей Церковной Власти предсоборного периода, а также с распоряжениями Святей­шего Патриарха Тихона, его Синода и Совета»[46]. Такое упоминание совместности трех высших инстанций Российской Церкви обозначает соборность Церкви, а заодно применимо и к Постановлению № 362.

Митр. Иосиф (Петровых) о ярославском отходе от митр. Сергия писал следующим образом: Архиереи «объявили себя самостоятель­ными в управлении вверенными им паствами» и сам, считая это «бла­гим примером», благословляет «подобное же правильное отделение части Ленинградского духовенства со своими паствами»[47]. Такого рода отделение "правильно", вовсе не в смысле личной оценки митр. Иосифа, как может показаться, но по звучанию церковно окрашенного языка в смысле сообразности с тем правилом, которое по оценке ав­тора являл для данной ситуации Указ № 362. Видимо, митр. Иосиф применял к тогдашнему положению пункт 9 данного Указа, где речь о сохранении общения Архиерея с верными ему из его паствы.

Впоследствии в аргументации свв. Новомучеников, отошедших от митр. Сергия, Постановление № 362 занимало прочное место, ярчай­шим образом у митр. Кирилла Казанского, который в 1934 писал: «С Соборною мыслью и волей нас связывает не одно только п[атриаршее] завещание, а и „постановление ВЦУ от 7/ХI 1920 г. № 362“. Их взаимодействием обеспечивается законная иерархическая преемст­вен­ность, неизбежно нарушающаяся при введении в дело иных факторов»[48].

Доселе, к сожалению, недостаточно внимания уделялось тому, как святые Новомученики российские оценивали данное Постановление, созданное согласно соборным правилам Православной Российской Церкви, и как ссылались на него. Вместе с их прославлением в Мо­скве в 2000 г. желательно было бы учесть и их свидетельство. Но этот процесс пока идет чрезвычайно медленно.

Отвержение соборного правосознания и Постановления № 362митрополитом Сергием (Страгородским)

Как Заместитель Место­блюсти­теля митр. Сергий (Страгородский) демонстративно не признавал "границ полномочий". Мысль о неогра­ни­чен­ности его прав у него созрела уже в первый период его замести­тельства. По переписке с митр. Агафангелом в 1926 г. видно, каким образом митр. Сергий ставил себе в заслугу сохранение «едино­лич­ного возглавле­ния» Церкви, в котором он полагал «каноническую преемственность власти» (31.05.1926), сначала применительно к митр. Петру, но уже здесь подспудно применительно и к самому себе, что позже про­явится открыто и беспощадно.

Ключ к таковому подходу - неосведом­лен­ность находящего­ся в тюрьме Место­блюсти­теля. К этому при­соеди­няется точка зрения, что «вместе с должностью Место­блюстителя» митр. Сергий самолично воспринял «всю ответственность за правиль­ное течение церковных дел». Следовательно он должен уже относиться к исходящим из тюрьмы распоряжениям неосведомлен­ного Местоблюстителя, как к «советам лица безответственного», и действовать исключительно «лишь под своею ответственностью». В том же письме от 31.05.1926 г. обретается формулировка, что Местоблюститель «лишенный воз­мож­ности быть надлежаще осведомленным о состоянии церковных дел, не может уже ни нести ответственность за течение последних, ни тем более в вмешиваться в управление ими»[49]. Эта мысль почти до­словно повторяется в появившейся пять лет спустя статье митр. Сер­гия «О полномочиях Патриаршего Местоблюстителя и его Замести­теля»: «За распоряжения своего Заместителя Местоблюсти­тель ни в коей мере не может быть ответственным, и потому нельзя ожидать или требовать, чтобы Место­блюститель вмешивался в управление и своими распоряже­ниями исправлял ошибки Заместителя. (...) Как самостоятельный правитель, Заместитель сам и отвечает за свое прав­ление перед Поместным Собором»[50].

В своей статье 1931 г. «О полномочиях...» митр. Сергий ссылался в перспективе "исторической аналогии" на то, что митр. Агафангел (по собственному выражению) «почитал своим долгом... созыв Все­российского Собора». На основании того, что такой «Собор полномо­чен поставить вопрос и о суде над самим Патриархом» митр. Сергий делал вывод:

«Настоящее положение нашего Церковного управления - во главе с Заместителем здравствующего, но устранившегося [siс! - H.A.] от дел Местоблюстителя - до тождества аналогично положению управ­ления в 1922 г. при устранившемся Патриархе и фактически управ­лявшем Заместителе. Нет, поэтому, никаких оснований утверждать, будто теперешний Заместитель в отличие от тогдашнего, должен по­читаться ограниченным в правах, хотя бы в документе, передающем власть, и не было никаких оговорок об ограничении (как не было их и в 1922 г.)»[51].

Утверждения эти и выводы из них довольно странные. Митр. Сергий ссылается на то, что некогда именно митр. Агафангел избрал себе титул «Заместителя», которого в поручении Патриарха не было, и говорит, что свои полномочия митр. Агафангел определял «не по техническому значению слова "Заместитель", а по существу дела»[52].

Однако, во-первых поручение митр. Агафангелу на созыв Собора вытекает совсем не из рассуждений о возможных "полномочиях За­местителя", а из самого текста грамоты Патриарха от 3/16.05.1922, гласившей: «(...) почитаю полезным для блага Церкви поставить Ваше Высокопре­освященство [митр. Агафангела] во главе Церковного Управления до созыва Собора»[53]. Если митр. Сергий и видел это со­всем иначе, то все же Патриарх Тихон (согласно собственному его свидетель­ству) действовал здесь согласно § 1 именно Постановления № 362, а также всей логике этого Постановления - следовательно со­борной, а не просто только своей единоличной властью. Во-вторых митр. Сергий, ставя в цитате из послания митр. Агафангела от 5/18.06.1922 «почитал своим долгом... созыв Всероссийского Помест­ного Собора» отточие, устранял немаловажные слова: «почитаю своим долгом, по вступлении в управление делами Церкви, созвать Всероссийский Поместный Собор»[54]. А митр. Агафангел не только не вступал в управление Церковью, но ведь призвал Церковь к само­управлению согласно, опять же, Постанов­лению № 362!

От тонко рассуждающего митр. Сергия вряд ли мог укрыться факт, что положение его нельзя назвать «до тождества аналогичным» положению митр. Агафангела в 1922 году. Его утверждение о «факти­чески управлявшем Заместителе» (т.е. митр. Агафангеле) выглядит не иначе как подтасовка. Самая церковная действительность того года и текст послания митр. Агафангела, не только не управлявшего Церко­вью, но и просившего окончательно вершить дела на местах, по кото­рым следовало раньше обращаться к Синоду, просившего лишь в сомнительных случаях пользоваться разве что его советом как стар­шего собрата архиерея, - говорят о многом, но только не о «неограни­ченности прав» какого-бы то ни было «Заместителя»...

Самое интересное то, что по логике данной статьи при условии иг­норирования соборных законов и отсутствия Собора, полномочного даже поставить вопрос о суде над Патриархом, Заместитель может стоять выше такого вопроса, и оказаться – странным образом - на деле выше Местоблюстителя, Патриарха и Собора.

Здесь следует сказать несколько слов о спорности передачи место­блюстительских прав единоличным распоряжением. Митр. Петр решился на это (но в каком именно смысле, об этом речь пойдет ниже), аналогично потом поступил и митр. Иосиф (Петровых). Едино­личную передачу местоблюстительских прав приходится считать на тот момент привив­шейся практикой, так что и ставший патриархом в 1943 г. Сергий «Завещанием» назначил себе в Местоблюстители митр. Алексия (Симанского), хотя выбирать Местоблюстителя следовало Собору архиереев. Но если у св. Патри­арха Тихона было соборное поручение назначить себе кандидатов в Местоблюстители, то митр. Петр поступил так без соборной санкции – у него такого поручения не было. Поэтому, будучи сам принят в Местоблюстители соборне, он в сущности имел право только назначать себе исполня­ющего обязанно­сти Местоблюс­ти­теля, и то лишь в духе § 1 Постановления № 362. Расширительное толкование завещательных единоличных распоряже­ний вносило неясность в подходе к ним, и митр. Сергий, как видно, создал немалые проблемы своим толкованием этого шага митр. Петра в смысле получения от него неограниченных патриарших полномо­чий. Оставалось спорным, могла ли иметь место таковая передача прав, и тем более это касалось возможности завещательного распоря­жения на случай смерти. Таковое «Завещание» митр. Петра в истории Русской Церкви появилось в 1937 г. (см. ниже). Никогда не был решен вопрос, не следо­вало ли в случае кончины одного из кандидатов в Место­блюстители обратиться опять к изначальному (имющему со­борную санкцию) патриаршему Завещанию. Вопросы эти могут ка­заться гипотетичными, ведь вся церковная власть уже была в руках митр. Сергия, который создал «свой» Синод и шел своим путем. Од­нако, именно в этом свете возникали сомнения в право­мочности дей­ствий митр. Сергия. Оказывается, только сбросив со счетов Постанов­ление № 362 церковная власть в России оказалась в полосе этой неяс­ности, а фактически и сомнительного присвоения себе прав.

На самом же деле единоличная передача прав, как метод право­преемства в исключительных обстоятельствах может быть введен в другое правовое русло, чем то, в которое его властной рукой вводил митр. Сергий. В свете Постановления № 362 данная форма едино­личной передачи церковной власти не иное что как признание именно предусмотрен­ного данным Указом положения и, следовательно, также и признание невоз­мож­ности сохранять полноправное центральное церковное управ­ление, которое в свою очередь должно быть некогда восстановлено согласно тому же Указу. В таком случае единоличная передача прав оказывалась бы лишь одной из возможностей связан­ных по духу с Указом № 362 действий, и таким образом, не исключая другие возможности, содержала бы само­ограничение власти. Но та­кую постановку вопроса митр. Сергий целенаправленно обходил.

Действительно, можно подумать, что митр. Сергий вместе со своей аргумента­цией о «неограниченности прав» совсем «забыл» о Постановлении № 362. Но это не так. О нем ему постоянно напоми­нали другие архиереи, и он сам в случае надобности мог на него со­слаться (см. ниже, Варшавскому митро­политу Дионисию по поводу польской автокефалии). Даже в той же статье "О полномочиях..." он касался Постановления № 362, причем весьма своеобразно. Указывая на резолюцию митр. Петра от 01.02.1926 г., митр. Сергий подчерки­вал: «(...) проэктируя передать высшее управление Церковью колле­гии из трех архиереев, Местоблюститель совершенно опреде­лен­но указывает, что коллегии этой он вверяет только текущие дела, дела же принципиальные и общецерковные оставляет за собой». В доку­мен­те от 06.12.1925, которым митр. Петр передавал обязанности Место­блюстителя, не было такой оговорки, «да и по существу дела ее не могло быть» - дополняет митр. Сергий, а через фразу отводит от себя действие Постановления № 362, которому некогда подчинял себя даже и сам св. Патриарх:

«Ведь у нас существует постановление Патриарха и Синода от 5/18 мая [циркулярное письмо на случай прекращения деятельности епархиальных советов, см. выше – Н. А.][55] и 7/20 ноября 1920 г. за № 362, по которому предоставлялось епархиальным архиереям вершить все дела (а не только текущие), когда прекратится административная связь с центром. Какой же был бы смысл нагромождать лишнюю ин­станцию - Заместителя, если бы последний не мог ничего делать больше предоставленного каждому епархиальному архиерею»[56].

Данный оборот мысли не касается главного вопроса и содержит явный полемический прием аргумента от противного ("если бы не мог ничего делать больше"), логическая порочность которого вряд ли ускользнула от внимания автора, славившегося своим умом. Такой уход в сторону от сути Постановления № 362, не говоря уже о не-отличении его от циркулярного письма, показывает, что автору на­добно преодолевать его. Перспектива, в которой здесь пред­ставлено Постановление № 362, неверна. Дело было не в предоставлении пол­ноты власти и всех прав епархиальным архиереям. Именно согласно самому Постановлению, у указанного патриаршей властью "лица или учреждения", естественно, имеются по сравнению с отдельными ар­хиереями расширенные функции, но в то же время эти функции ясно ограничены церковным порядком (§ 1). Указанное в Постановлении расширение автономии было не произвольным, а узаконенным, под­отчетным, и, в свою очередь, там же ограничивалось соборной ответ­ственностью - притом вовсе не только будущего, отодви­га­ю­ще­го­ся в мифическую даль Собора, но постоянной собор­ной взаимосвязью архиереев.

Итак, если взять две крайности - централизация или распад, дело лишь в законной мере действий единоличной власти (централизации) и столько же в законной мере прав при расширенной автономии (де­цен­тра­ли­зации). В обоих случаях имелась церковно-правовая пер­спектива. Спор о митр. Сергии и его Синоде более касается первой стороны дела (централизации). Однако Указ № 362 в целом не исчер­пывается, как это пытается представить митр. Сергий, лишь расшире­нием автономии. Это соборное Постановление ограничивало Место­блюсти­теля и, тем более, если придерживаться того же духа, его За­местителя. Самой своей правовой перспективой оно сохраняло при далеко идущей децентрализации церковные основы тогдашнего пат­риаршего церковного строя. Законность определения границ, пусть расширя­емых в перспективе блага Церкви, не предоставлялась произ­вольному толкованию, а подчинялась соборному началу - как каса­тельно своего источника, так и в промежуточном состоянии, и, нако­нец, в перспективе установления нормального порядка.

Выше уже цитировались слова священномученика Кирилла Ка­занского, утверждавшего, что связь с волей Всероссийского Собора и, тем самым, сохранение законной преемственности в Русской Церкви обеспечивается «взаимодействем» двух факторов одно­времен­но - как завеща­тельной передачей Патриархом Тихоном местоблюсти­тель­ских прав, так и Указом № 362. Здесь следует добавить, что в случае св. Патриарха Тихона единоличное начало завещания имело соборную основу (поручение Собора), а в Указе № 362 содержалось узаконение единоличного начала, на котором, опять-таки, в своих действиях ос­новывался даже св. Патриарх Тихон. Эта церковно-правовая уравно­вешен­ность, в которой Указ № 362 играет своеобразную ключевую роль, устранялась митр. Сергием, с целью расширить границы своей едино­личной власти.

Трудно сказать, насколько защита этих позиций у митр. Сергия была искренней, а насколько она была продикто­вана исключительно расчетом в ключе политической целесообразности. В стране разви­вающегося тоталитаризма «искренность» тоже была подвержена за­конам политической целесообразности. Итак, пусть это было искрен­ним убеждением или же горькой необходимостью, следо­вав­шей из его предыдущих шагов (скорее всего это было на своем уровне и тем и другим одно­временно), но в любом случае защита этих позиций в самом первом номере разрешенного ему было "Журнала Московской Патриархии" подтолкнула митр. Сергия отмах­нуть­ся от авторитет­нейшего решения церковных органов, в отличие от него имевших безспорные полномочия, - отмахнуться столь же ловким, сколько и несообразным путем.

Тем более следует оценить правосознание Святейшего Патри­арха Тихона, который уже в 1922-1923 гг. не прошел мимо данного Поста­новления соборных инстанций. Он не только видел свою собственную ответ­ствен­ность в свете Постановления № 362, но и внятно сказал об этом. При сравнении этого факта с образом рас­сужде­ний и действий митр. Сергия, у последнего приходится отметить существенное, каче­ствен­ное изменение подхода. Создается впечат­ление, что этот пере­лом в подходе к церковной жизни преем­ственно продолжает опреде­лять каноническое сознание и положение в современной Московской Патриархии.

Отношение Местоблюстителя Патриаршего Престола, митрополита Петра (Полянского) к деяниям своего Заместителя

На фоне всего сказанного важно было бы, по мере возможности, установить, как же относился сам Местоблюститель к аргументации о "неограниченности прав" своего Заместителя, митр. Сергия?

Этот вопрос должен был интересовать митр. Сергия. Интересовал он и власть, которая не только в ноябре 1930 начала предлагать митр. Петру отказаться от местоблюстительства, грозя новым заключением в случае несогласия на такой шаг в отношении Церкви. Местоблюсти­телю пришлось писать обширное объяснение, что «распоряжением, с деланием наобум» он «нарушил бы свой долг и внес бы смуту в среду верующих», и что его смена должна была бы повлечь за собой «одно­временный уход» как митр. Сергия, так и, согласно сделанному митр. Сергием заявлению (по поводу его Синода), учрежденного им Синода. Вместо этого митр. Петр считал необходимым «совместное обсужде­ние» с митр. Сергием, «равно как и совместное разъяснение вопросов в связи с моим письмом Митрополиту Сергию, датированным декаб­рем 1929 г.»[57].

О первом письме власти поначалу не знали, но митр. Петр, ввиду отсутствия реакции, написал второе, и летом 1930 г., передав оба с оказией, сделал его известным[58], что повлекло за собою отрицатель­ные для него последствия.

После такого Заявления от 27.03.1931 митр. Петру пришлось на­писать Председателю ОГПУ В. Р. Менжинскому второе Заявление о том, что «здоровье и преклонный возраст не позволили бы мне со всею серьезностью и чуткостью отнестись к роли осведомителя, взяться за которую предлагал тов. Е. А. Тучков. Нечего и говорить, что подобного рода занятия несовместимы с моим званием и к тому же несходны моей натуре»[59]. В этом втором Заявлении тяжело боль­ной Местоблюститель опять ищет не только освобождения и лечения, но и общения с другими архиереями, в их числе называя и своего За­местителя. Полтора года спустя ему приходится проситься из оди­ночки в концлагерь, на 5 лет которого он был осужден уже 23.07.1931 ОСО при Коллегии ОГПУ. Это, и другие письма убедительно свиде­тельствуют о мести Е. А. Тучкова за отказ превра­титься в секретного сотрудника (доносителя).

В такую ситуацию легко вписываются лжесвидетельства - напри­мер доклад епископа Василия (11.11.1927), что от "Декларации" (1927) митр. Петр якобы «вынес вполне удовлетворительное впечат­ление, добавив, что она является необходимым явлением настоящего момента». На этот "доклад" ссылался митр. Сергий, о нем и об отношении к его политике митр. Петра он спорил с пред­ставите­лями ленинградской оппозиции[60]. Митр. Иоанн (Снычев) пишет, что «новая церковная политика митр. Сергия была признана как явление, не противное Христовой истине. Иначе судить о действиях своего Заместителя митр. Петр не мог», пусть даже к самой «Декларации», а также и к политике митр. Сергия «Соловецкие» епископы отнеслись «немного иначе»[61].

Свидетельства иного отношения Местоблюстителя имелись, но лишь косвенные, устные свидетельства. В наши дни точность сооб­щений прот. Михаила Польского во многом подтверждается, в то время как раньше они вызывали сомнения[62]. О. Михаил писал, что летом 1929 г. посланец от еп. Дамаскина (Цедрика) отвез митр. Петру 22 документа и возвратившись сообщил, что митр. Петр после про­смотра их говорил почти теми же словами, что и еп. Дамаскин[63]. Рас­сказ о "гонце" в 1995 г. был передан также и иером. Дамаскином (Ор­ловским), с указанием, что среди отзывов архиереев митр. Петр полу­чил таким путем и письма митр. Кирилла к митр. Сергию[64].

Обнаруженное в архиве Санкт-Петербургского Министерства безопасности и опу­блико­ван­ное в 1994 г. письмо свящ. Григория Се­лецкого к митр. Иосифу от 17.09.1929, содержит следующий отзыв:

Епископу Дамаскину «удалось наладить сношения с м. Петром, послать через верного человека полную информацию обо всем проис­ходящем в Русской Церкви. Через этого посланного м. Петр устно пе­ре­дал следующее:

1. Вы, епископы, должны сами сместить м. Сергия.

2. Поминать м. Сергия за богослужением не благословляю.

3. Киевский акт т. н. «малого собора епископов Украины» об увольнении 16 епископов от занимаемых ими кафедр считать недействительным.

4. Письмо еп. Василия (рязанского викария) сообщает неправду (точное выражение!)

5. На вопросы отвечу письменно»[65].

Несомненно, подобное устное свидетельство нуждается в под­твер­жде­нии дальнейшими фактами. Мог ли митр. Петр так устра­няться от своей ответственности, перелагая «смещение» своего Замес­тителя просто на собратьев-архипастырей? Ведь он сам немно­гим позже искал общения со своими собратьями-архипастырями, включая и митр. Сергия. Но трудно сказать, какие виды мог иметь митр. Петр на случай подобной встречи. Не высказал бы Место­блюститель и Первоиерарх Российской Церкви митр. Сергию свои твердые и непре­клонные убеждения, которые он все же хранил до самой мучениче­ской кончины при внешней слабости, могущей толкать его в какой-то момент к мнимому перекладыванию своей ответственности на других, соборне действующих архиереев? То, что сообщение Рязанского епи­скопа было неправдой, подтверждается сполна иными фактами, а письменный ответ на дальнейшие вопросы мог отчасти содержаться и письме к митр. Сергию, которое стало известным в этих кругах.

Так или иначе, в том же 1994 г. документально подтвердилась правда об отношении митр. Петра к «Декларации» и действиям митр. Сергия публикацией обоих писем, а не только части второго письма к митр. Сергию (см. Л. Регельсон, стр. 480-481). В первом же письме[66] митр. Петр разоблачает те два лжесвидетельства еп. Василия и неко­его иером. Сергия, живших вместе с митр. Петром в ссылке в поселке Хэ, на которые Заместитель Местоблюстителя и его «Временный Патриарший Синод» ссылались своем в огромном оправдательном и полемическом доку­мен­те - "Деянии" от 16/29.03.1928[67]. Местоблюсти­тель отме­ча­ет: «(...) епископ Василий о делах от моего имени предста­вил Вам доклад. Должен заметить, что ни ему, ни другому моему сожителю я не давал никаких поручений, касающихся церковных дел».

Самое главное выясняется, что именно в силу своего церковного право­созна­ния митр. Петр не ограничил полномочий и местоблюсти­тельских прав при передаче их Заместителю, о чем впоследствии скорбел.

«Очень скорблю, что Вы не потрудились посвятить меня в свои планы по управлению Церковью. А между тем Вам известно, что от местоблюстительства я не отказывался и, следовательно, Высшее Церковное Управление и общее руководство церковной жизнью со­хранил за собою (...) Вам предоставлены полномочия только для рас­поряжения текущими делами, быть только охранителем текущего порядка (...) каких-либо учредительных прав я Вам не предоставлял, пока со мною местоблюстительство и пока здраствует митрополит Кирилл и в тоже время был жив митрополит Агафангел. Поэтому же я и не счел нужным в своем распоряжении о назначении кандидатов в заместители упомянуть об ограничении их обязанностей, для меня не было сомнений, что заместитель прав установленных не заменит, а лишь заместит, явит собой, так сказать, тот центральный орган, через кото­рый местоблюститель мог бы иметь общение с паствой. Прово­димая же Вами система управления не только исключает это [обще­ние Местоблюстителя с паствой – Н. А.], но и самую потребность в существовании местоблюстителя».

Иначе говоря, митр. Петр обличает узурпацию. Вместе с тем, он укоряет Заместителя и в злоупотреб­лении доверием: «Не допустил я оговорок, ограничивающих обязан­ности заместителя, и по чувству глубокого уважения и доверия к назначенным кандидатам (...)». Далее Местоблюститель, как законный Первоиерарх Православной Россий­ской Церкви – сам он именует себя "первостоятелем Церкви" - просит своего Заместителя «исправить допущенную ошибку, поставившую Церковь в унизительное положение [Декларацию и прочая – Н. А.], вызвавшее в ней раздоры и разделения и омрачившее репута­цию ее предстоятелей». Несколько позже в первом письме завуалированно высказано возмущение клеветой на несогласных с митр. Сергием и политическим обвинением мучеников в «контрреволюции», содержа­щем­ся в "Декларации" – как пишет митр. Петр – «голословным заяв­лением о словах и делах, а затем и о постигшей многих горькой уча­сти».

Действия митр. Сергия Местоблюститель однозначно квалифи­ци­рует как превышение полномочий: «Равным образом прошу устранить и прочие мероприятия, превысившие Ваши полномочия".

Митрополит Петр настаивал также и во втором письме:

«(...) необходимо поставить церковную жизнь на тот путь, на ко­то­ром она стояла в первое Ваше заместительство. Вот и благо­волите вернуться к той, всеми уважаемой Вашей деятельности»- т. е. митр. Сергий призывался вернуться к позициям 1926 года.

«Повторяю, что очень скорблю, что Вы не писали мне и не посвя­тили в свои намерения. Раз поступают письма от других, то, несо­мненно, дошло бы и Ваше».[68]

Немалый исторический интерес представляет собою ответ на во­прос, получил ли митр. Сегий эти два письма Местоблюстителя от декабря 1929 и февраля 1930 - и когда именно получил? Судя по дан­ным иером. Дамаскина (Орловского), письма эти должны были быть получены летом 1930 (посланные повторно с оказией) задолго до опубликования статьи "О полномочиях...". Если это так, то статью в ЖМП 1931 г. можно даже считать откликом на эти послания митр. Петра. Одно­значный ответ на этот вопрос может лежать где-то в до­кументации Московской Патриархии, нам, к сожалению, еще недос­тупной.

Единомыслие священномучеников митрополитов Петра и Кирилла в отношении образа действий митрополита Сергия

Стилистический анализ подтверждает данные о том, что митр. Петр знал письма митр. Кирилла Казанского (Смирнова) и, соответ­ственно, первый ответ ему митр. Сергия. Местоблюститель откликает­ся на вопросы, обсуждавшиеся в переписке митрополитов Сергия и Кирилла.

Не иначе чем впоследствии митр. Петр, говорил митр. Кирилл уже в своем "Суждении" (май 1929) и о том, что Заместитель «назна­чается для распоряжения текущими делами, порядок которых точно определен», и об отсутствии у Заместителя «учредительных прав», и про «превышение тех полномочий, какие предоставлены ему званием Заместителя Местоблюстителя Патриаршего Престола»[69]. Митр. Ки­рилл аргументировал ролью других двух, назначенных Патриархом Тихоном кандидатов в Местоблюстители[70]. Его аргументация подтвер­ждается письмом местоблюстителя Петра. Митр. Петр обра­щается к митр. Сергию «в связи с переходом границ доверенной Вам церковной власти», а потом указывает, что Замести­тель призван «явить собой (...) центральный орган» (см. выше). В свою очередь митр. Кирилл ранее писал, что митр. Сергий, переступив «границы доверенной ему власти», приостановил «действенность и обнаруже­ние законной единолично-преемственной власти»[71]. И тут же Митр. Кирилл обличал «учреждение нового Высшего Церковного Управле­ния», а митр. Петр подчеркивает, что он «Высшее Церковное Управ­ление (...) сохранил за собою». У митр. Кирилла Заместитель "не мо­жет равняться с тем, кого он замещает, или совершенно заменить его", подобно в его письме епископу Дамаскину (Цедрику): Заместитель призван «не (...) заменить м. Петра своей персоной, но лишь замес­тить его, дать собою тот обще­доступ­ный центр»[72] и т.д., а у митр. Петра - формула: «не заменит, а лишь заместит», и вполне согласно продолжению мысли митр. Кирилла в цитируемом письме (см. при­мечание) митр. Петр продолжает: «явит собой, так сказать, тот цен­тральный орган через который местоблюститель мог бы иметь обще­ние с паствой».

Не лишено иронии обращение в ноябрьском письме 1929 г. митр. Кирилла к Заместителю Местоблюстителя: "Почему митрополит Петр находил нужным выяснить столь важный вопрос с участием митро­полита Кирилла, это объяснит он Вам, конечно, лучше меня, если Вы не откажете исполнить мою усердную просьбу и весь материал, состав­ля­ю­щий настоящую с Вами переписку, передадите на усмотре­ние Патриаршего Местоблюстителя Высокопреосвящен­ней­шего Петра, митрополита Крутицкого, как действительного первого епи­скопа страны"[73]. Не содержится ли здесь намека на то, что при случае он может и сам позаботиться об этом? А с другой стороны, если митр. Петр, обозначающий себя как «первостоятеля Церкви», сообщает митр. Сергию в декабре, что «поступают письма от других», не со­держалось ли в самом контексте стилистики письма для вниматель­ных к тонкостям этой полемики участников ее прозрачного указаниея митр. Петра на знакомство и согласие с позициями митр. Кирилла?

Единомыслие двух старших российских архиереев в вопросе со­борного церковного правосознания во всяком случае налицо.

Митр. Кирилл выступал за четкое соблюдение церковных границ, не только Заместителем, но и Местоблюстителем и Патриархом. «Ко­ренное же изменение самой системы церковного управления, на что отважился митрополит Сергий, превышает компетенцию и самого Местоблюстителя Патриаршего Престола», пишет он, и подчеркивает, что сам митр. Сергий это объяснил в свое время митр. Петру, вследст­вие чего тот отказался от ошибки создания "Коллегии трех архие­реев". Теперь же митр. Сергий созданием при себе "Временного Пат­риаршего Синода" вторгся в основы соборно учрежденной власти, «восхищая права Собора церковного»[74]. В другом письме митр. Ки­рилл указывает Замести­телю, что, отказавшись от "Коллегии", митр. Петр, «не внял, однако, и Вашему предложению относительно Си­нода, опасаясь, несомненно, создать ту же Коллегию под другим только именем». Митр. Кирилл видел в этой "инициативе" митр. Сер­гия "подмену" патриаршего строя [75], а во-вторых, через "подмену власти" также и по­те­рю законной преемственности, поскольку этим он «подменил законно-преемственную власть Православной Церкви непреемственной и потому незаконной властью (...) и этим приостано­вил и свое законное преемственное руководство церковной жизнью"[76].

Митр. Кирилл связывал эту - важнейшую для восприятия все­це­лости Русской Церкви и ее соборности - мысль непосредственно с мыслью об ограничен­ности власти и самого Патриарха в Российской Церкви. Епископу Дамаскину (Цедрику) владыка Кирилл писал: «Ни­каких учредительных прав почивший Патриарх в Церкви никогда себе не присваивал и, конечно, никому их передавать не мог и не переда­вал, как исключительную регалию Церковного Собора"[77].

В споре двух митрополитов Кирилла и Сергия, последний отстаи­вал точку зрения, что в 1924 году св. Патриарх Тихон, в конце концов, отказался от создания "при себе" нового Высшего Церковного Управ­ления всего лишь из-за неприемлемости личности Красницкого, как "живоцерковника", сотрудничавшего с ГПУ (о чем митр Сергий, ко­нечно, писал лишь намеком). Митр. Кирилл же, напротив, видел в этом отказе принципиальное решение: признание неправомоч­ности такого Высшего Церковного Управления и отказ св. Патриарха созда­вать видимость, могущую перерасти в подмену соборного начала. Поэтому для митр. Кирилла было столь важно, что св. Патриарх Ти­хон никогда не прятался за Синод, в чем митр. Кирилл обвиняет митр. Сергия, говоря, что он в отличие от Патриарха Тихона делает свой Синод «соправителем».

Обличая двойственность употребления митр. Сергием учрежден­ного при нем Синода митр. Кирилл доказывал, что Патриарх Тихон воспринимал свое церковное управление иначе. Говоря лишь о более поздних событиях, митр. Кирилл оставляет в стороне вопрос, не под­готавливалась ли эта перемена в подходе Патриарха Тихона к Синоду истечением полномочий Священного Синода, избранного Всероссий­ским Собором; скорее всего остатки ВЦУ естественно продолжали действовать на прежних началах. Осознание решающей грани могло прийти у Патриарха Тихона в связи с его действиями в 1922 г., кото­рые были, как он указывал по выходе из тюрьмы, в его восприятии подчинены Постанов­лению № 362, имеющему соборное значение. Отсюда - правомочность такого единоличного управления, каковым его видит и требует митр. Кирилл, для которого представлялось ис­ключительно важным, что этот новый этап в управлении определялся взятием Патриарха на себя исключительно единоличной ответствен­ности за распоряжения и решения касательно Церкви, и что именно таковыми они воспринимались Церковью. Митр. Кирилл в этой связи призывал митр. Сергия к «сохранению церковного исполнения» (т. е. плиромы, полноты), укоряя его в пренебрежении смущаемой явным соблазном церковной народной совести. «Резолюция же Святейшего от 26 июня (9 июля) 1924 за № 523 об отказе учреждения при нем ВЦУ устанавливает пред нами и тот основной принцип, которым все­гда руководился Святейший в своем управлении Церковью. (...) Нали­чие тревоги и опасений в цер­ков­ном обществе заставляют Святейшего отказаться от мероприятия, вызывающего эти опасения», - пишет митр. Кирилл митр. Сергию в октябре 1929 г., вспоминая заодно про введение нового стиля[78].

На примере введения нового стиля и отмены его митр. Кирилл показывал, что св. Патриарх после выхода из тюрьмы имел при себе Синод лишь как совещательный орган, но решения, даже если они принимались совместно с Синодом, отменялись Патриархом едино­лично, а следовательно изначально и по существу были патриаршими, единоличными. Поэтому к митр. Сергию обращено требование митр. Кирилла, ради «успокоения Церкви» и «во имя сохранения цер­ков­но­го исполнения» либо вовсе распустить Временный при Заместителе Синод, либо установить «во всеуслышание» его лишь «вспомога­тельно-совещательное, а не правительственное значение». «Это Вам следует сделать независимо от решения вопроса о том, равны ли Ваши права с правами митрополита Петра. Но в устранение ложных пред­ставлений необходимо установить действительную природу и гра­ницы Ваших прав»[79]. Впоследствии митр. Кирилл связывал свою отри­цательную критику митр. Сергия с положительным решением, основывающимся у него на Постанов­лении № 362, о чем речь пойдет ниже.

На фоне всего вышесказанного очевидно, что недаром именно та­кого "Синода", на который согласился митр. Сергий, годами доби­вался профессионально сеющий раздоры Тучков, который мог быть недостаточно сведущ в каноническом праве, но которому вряд ли можно отказать в чуткости, что касалось вопросов власти.

4. О применении и роли Постановления № 362 в жизни Русской Церкви за рубежом

Всем выше сказанным однако еще не исчерпывается проблема­тика столь веского для реальности Русской Церкви постановления. Указ № 362 сыграл большую роль в судьбе той части Русской Церкви, которая находилась в зарубежье, определив ее каноническое само­сознание.

Самым ярким подтверждением того, что в наше время утеряно, к сожалению, понимание этого целостного церковно-исторического контекста, могут служить повторные заявле­ния предстоятеля Москов­ского Патри­архата, Патриарха Алексия II, согласно которым Синод Русской Зарубеж­ной Церкви в лице своего тогдашнего председателя, митр. Антония (Храпо­виц­кого), заявил, что он «создается как времен­­ное учреждение до тех пор, пока в России Церковь не получит сво­боду, а когда это произойдет, мы принесем отчет о своей деятель­ности Патриарху Московскому»[80]. Хотя отголосок Указа № 362 здесь очеви­ден, цитата не точная и суть мысли не раскрыта. Речь шла не об от­четности перед Патриархом, а перед свободным Всероссий­ским Со­бором с непремен­ным участием зарубежных архиереев (см. ниже).

Поскольку же дело касается Русской Зарубежной Церкви в каче­стве преемницы наследия и части всецелой Русской Церкви, Постано­вление № 362 было не просто "забыто". С одной стороны, семидеся­тилетняя борьба советской власти против Русской Зарубежной Церкви порождала чудовищные утверждения, вошедшие отчасти в историо­графию. Стремясь отказать Русской Зарубежной Церкви в праве на существование и доказать, что она является "расколом", отвергали и применимость к ней Постановления № 362. С другой стороны, цен­тробежные силы в самом зарубежье (в С.-Американской и З.-Европей­ской епархиях), согласно своим интересам аргументировали против Архиерейских Собора и Синода РПЦЗ, неизменно стоявших на основе Постановления № 362. Но эту полемику следовало бы рассматривать в целом, а это отдельная, большая тема.

Возникновение Русской Зарубежной Церкви и добровольное объ­единение ею всех епископов зарубежья в первые годы ее существова­ния, показывает проявление здоровых сил церковного притяжения, на которые и было направлено Постановление № 362. В частности бла­годаря ему сохранялась упорядоченность в зарубежных епархиях, оказавшихся после установления советской власти в одинаковых условиях по отношению к власти и Родине, а также что касалось связи с Церковным Управлением в Москве. Таким образом церковная жизнь развивалась при пастырском окормлении миллионной паств, а. Поста­новление № 362 обеспечивало этому желанному для Церкви развитию твердую каноническую основу.

Основы применения Постановления № 362 к зарубежью

Если говорить о возраженях против правомочности применения Указа № 362 в зарубежье, то они сводятся к следующим трем:

1) Указ не касается зарубежья, а лишь епархий внутри страны.

2) Указ говорит лишь о "соседних епархиях", которым следует объединяться, а не о всех за рубежом.

3) Указом этим невозможно обосновывать ответственность зару­беж­ного Временного ВЦУ или Архиерейского Собора и Синода за всю церковную жизнь в зарубежье.

Остальные аргументы, вроде тех, что епископы вследствие "бег­ства" уже потеряли свои архиерейские права, не выдерживают кано­нической критики и не имеют прямого отношения к Постановлению, но косвенно эта аргументация направлена на лишение Указа № 362 силы применительно к зарубежным архиереям.

Вне всякой полемики, в первую очередь следует решить, обяза­тельно ли подходить к Указу только по букве, или все же по духу. Например, M. E. Губонин, составитель сборников легших в основу издания "Акты Святейшего Патриарха Тихона...", говоря о завеща­тель­ной передаче прав, отмечает, что тот защитный механизм, кото­рый содержался в назначении Местоблюстителя как преемника по завещанию, безусловно не предусматривал поэтапной повторной за­вещательной передачи прав, так что "передача высшей церковной власти в духе того же class=MeinAbsatzKursivChar>соборного постановления была осуществлена еще и в отношении нескольких его Заместителей"[81]. Если рассмат­ривать завещательное преемство и Постановление № 362 как взаимо­дополняющие друг друга меры охраны церковного преемства и право­порядка, то справедливо к обеим применять толкова­ние "по духу".

Авторы Постановления № 362, не только не могли всего преду­смотреть, но даже и сказать открытым текстом. Например, об аресте или убийстве Патриарха речи нет, как нет и упоминания архиереев, оказавшихся вне досягаемости советской власти - они считались "контрреволюционерами", а всякое решение в их пользу могло быть поставлено в вину как пособничество таковым. Для тогдашних об­стоятельств само Постановление было актом достаточно рискован­ным. Если далее учитывать, что в те же дни ноября 1920 г. только в один Константинопольский Патриархат, насчитывающий 30.000 ве­рующих, влилось более 150.000 православных русских людей, эвакуи­рованных из Крыма со многими священнослужителями и епископами; если учитывать, что огромная масса русской эмиграции обреталась и в других странах, где, как в Германии и во Франции, уже имелись храмы и приходы, то решение по духу Постановления пред­ставляется жизненной необходимостью. Бывший на Женевской экуменической встрече в составе сербской делегации Евлогий (Георгиевский), тогда еще архиепископ, послал из Сербии отчет председателю зарубежного ВЦУ, митр. Антонию, в Константинополь об этом доклад. «Одновре­менно я подал ему мысль о необходимости организовать оторванную от России зарубежную Русскую Церковь. „Много овец осталось без пастырей... Нужно, чтобы Русская Церквоь за-границей получила руководителей. Не думайте, однако, что я выставляю свою кандида­туру...“ писал я»[82]. Архиеп. Евлогий был уже назначен на Зап. Европу, и только не знал об этом. Притом зарубеж­ное ВЦУ уже было образо­вано и, конечно, ввиду ситуации, не только он при­шел к естествен­ному выводу, что необходимо церковное возглав­ление, но и многие многие другие.

Изгнанники архиереи, священнослужители и паства их стреми­лись сохранить церковное единство и иметь свое пастырское окормле­ние, при братском общении с каждой православной Поместной Цер­ковью, на территории которой находились эмигранты. Кроме того они в большом числе находились на неправославных территориях. Говоря словами Указа № 362: в общей организации церковной жизни заклю­чался "непременный долг" всех архиереев, оказавшихся в дан­ной новой обстановке. Так оно и произошло. В наши дни это церков­ное дело вряд ли кто-нибудь станет сводить к "злостным проискам монар­хических контрреволюционеров". Правда, и политический момент был логичной составляющей этих естествен­ных устремлений. Однако воззрения на роль монархии и на монархи­ческие течения были раз­личны, даже у митрополитов Антония и Анастасия, так что в целом преобладала церковная перспектива.

Святая Земля после революции осталвалась без окормления и ор­ганизационного начала. Заграничное Временное Высшее Церковное Управление незамедлительно возложило эту заботу о Св. Земле на архи­епископа Анастасия (Грибановского). Огромные задачи по со­хранению русского церковного присутствия стояли перед архи­ереями, в лице которых Русская Церковь присутствовала в зарубежье, перед их священнослужителями и верующим народом. В частности это ка­салось церковного имущества, становившегося «безхозным».

Вскоре при помощи советской власти в зарубежье стали действо­вать обнов­ленцы. Вообще борьба против «обновленцев» со­став­ляла неотъемлемую часть забот митр. Антония и всего заграни­чного цер­ковного управления, и нужда в скорейшей автори­тет­ной реакции на деятельность обновленцев в Германии послужило основой для ее выделения в самостоятельную епархию, о чем немедленно было по этой же причине сообщено германскому правительству[83]. Зарубежная часть Русской Церкви, архиереи которой были членами Всероссий­ского Собора, обязана была заботиться о том, что было доступно ей и в то же время совершенно недоступно Высшему Цер­ков­ному Управ­лению в России, находившемуся под сокрушающими ударами бого­борцев. Как тогда, так и впоследствии не было никакой причины до­пускать чуждую Церкви Христовой руку богоборцев в дела управле­ния Церковью. Постановление № 362 призвано было защищать Цер­ковь от их коварных махинаций, если только оно применимо...

Однако, каковы будут результаты, если подходить к данному Ука­зу по букве?

Утверждение, что Указ № 362 касается только внутрироссийских епархий, канонист С. В. Троицкий, строивший целую концепцию на основе этого Постановления, сходу отметал. По его словам, разве что прежнее употребление этой аргументации лишило полемистов из париж­ского и американского лагеря права потом ссылаться на этот Указ, поскольку «если постановление 1920 г. не применимо к Карлов­цам, то оно не применимо и к Парижу. Однако, в тексте постанов­ления нет ни малейшего основания для такого ограничения его дейст­вия», замечает Троицкий[84]. Постановление касается воз­можно­сти «передви­же­ния фронта, изменении государственной границы» но упомянутыми случаями дело не ограничивается: здесь следуют слова «и тому подобное» (пункт 2). Если же речь лишь о приграничных епархиях, то Маньчжурия, Прибалтика, Западная Украина, Бело­рус­сия, Польша и Финляндия подходят под этот пункт, а Германия и Франция как бы уже не подходят. На первые (кроме Дальнего Вос­тока) можно было бы даже распространить понятие "соседние епар­хии" (пункт 2). Трудно сказать, в каком ключе (как "внутри­россий­скую" или "соседнюю") рассматривал Митр. Сергий Польшу, но обра­тился он именно к Постановлению № 362, возражая против принятия митр. Дионисием (Валединским) во главе Польской Церкви автокефа­лии от Констан­тино­поля. В послании митр. Дионисию от 04.01.1928 г. митр. Сергий указывал на предоставлен­ную загранич­ным частям Рус­ской Церкви временную самостоя­тель­ность и возмож­ность «положить в основу церковной жизни это постановление», поскольку оно предос­тавляет «совершенно безболезненный выход из всяких затруднитель­ных положений»[85]. Совершенно очевидно, что Постановление, преду­смот­рен­ное к действию во всей канонической области Русской Церкви, касалось также и упоминаемой в Опре­де­ле­нии Всероссий­ского Собора от 7 декабря 1917 г. Северо-Аме­ри­кан­ской епархии[86].

Заграничные области (например, также здесь упоминаемые Япо­ния, Китай) часто назывались не епархиями, а "миссиями". В отноше­нии Западной Европы утвердилось весьма неточное понятие "загра­ничные приходы". По Постановлению № 362 естественно напрашива­лось преобразовывать эти уже приобретшие достаточно само­стоя­тельную церковную структуру "миссии", в полноправные епархии, или даже митрополичьи округа (к чему и стремился в отношении З.-Европейской епархии С. Троицкий, считавший отказ от употребления § 5 Постановления и переход митр. Евлогия под Констан­тинополь крупнейшей ошибкой, выведшей его, к тому же, из состава Русской Церкви[87]).

Когда С. Троицкий, ограничивает употребление Русской Зарубеж­ной Церковью Постановления № 362 тем, что ее епархии между собой не "соседние" то он, как будто, следует букве. Но речь в Указе не только о "соседних" епархиях, исключая иные перспективы. Соседние епархии и соседние архиереи, это - канонически обуслов­лен­ный тер­мин. По канонам соседние архиереи должны привлекаться к обще­нию (например при выборах и рукоположении архиереев). Авторы Поста­новления естественно рассуждали в этом каноническом разрезе, тер­риториально. Но учитывая, что здесь архиерею, в зависимости от церковной пользы, предоставлялось право основывать новые епархии, становится ясным, что цель упоминания "соседних епархий" в указа­нии связи, т. е. чтобы - если возможно - архиерей не действовал еди­нолично и в отрыве от других, а соборно. Мысль здесь устремлена к «органи­зации высшей инстанции церковной власти для нескольких епархий, находящихся в одинаковых условиях» (пункт 5). С. Троиц­кий пишет, что невозможно «назвать соседними и находящи­мися в одинаковых условиях русские епархии в Югославии, Китае и Аме­рике»", и что З.-Европейская епархия и вовсе соседей не имеет[88]. Од­нако вопрос в том, что считать "одинаковыми условиями" по духу. В Маньчжурии, когда пере­двинулись границы, сущест­во­ва­ли уже пол­ноценно действовав­шие церковные структуры, а эмигранты, пересек­шие границы могли жить «на чемоданах» до самого скончания своей жизни. Но вот Маньчжурия наполнились беженцами, а право­славные, тихо и безмятежно там проживавшие, не видев соввласти, потом с ними стали беженцами, уходя через Филиппины в Австралию, Запад­ную или Южную Америку. Важно, что эти люди сохраняли, куда бы они ни шли, церковный дух, а также имели законное и не выходившее из состава Русской Церкви церковное управление.

Любопытно, что первое заседание, положившее начало зарубеж­ному церковному управлению, происходило 6/19 ноября 1920 г., а Указ № 362 был издан днем спустя. том, что за рубежом текст Поста­новления московского ВЦУ был получен только после Собора в Кар­ловцах 1921 г. сожалеют как бывший делопроизводитель зарубежного Архиерейского Синода, еп. Григорий (Граббе), так и бывший секре­тарь зарубежного ВЦУ Е. Махароблидзе, который отмечает, что опре­деление этого Собора от 13/26.11.1921 г., в частности касательно На­местника Патриарха за рубежом и назначения его Патриархом «не отвечает смыслу и духу указанного акта». В начале 1922 г. Указ № 362 был получен из России и опубликован[89].

Е. Махароблидзе рассказывает в 1940 г., что получил Указ от быв­шего своего сотрудника в ВЦУ Юго-Востока России, который вернул­ся в Москву и в письме, к которому был приложен Указ № 362 сооб­щал, что «при угрожающей Св. Патриарху и его Высш. Церк. Упр—нию опасности прекращения их деятельности, Его Святей­шество был очень озабочен урегулированием вопроса о церковном управ­ле­нии и в данном случае основанием ноябрьского постанов­ле­ния послужил пример ставропольского Собора и его В. Ц. Управ­ле­ния...»[90].

Итак, в своих действиях до получения Постановления № 362 за­рубежное ВЦУ несомненно руководствовалось опытом раннего обще­ния с Москвой и прецедентами 1919 года. Высше Церковное Управ­ление в Москве признало решения Южно-Русского Церковного Со­бора даже уровня организации новых епархий, и судебных приго­во­ров над епископами[91]. Еще во время деятельности ВЦУ Юго-Востока России имелись сведения о поддержке этой деятельности св. Патриар­хом Тихоном и несомненно опыт существования этого прямо­го пред­шественника заграничного ВЦУ (а также другого «прототипа» - Си­бирского ВЦУ) определял как Постановление от 7/20 ноября 1920 г., так и впоследствии подход зарубежного Архиерей­ского Синода к возглавлению Русской Церкви в Москве.

Образование зарубежного ВЦУ настолько соответствовало церков­ному восприятию того времени, что даже и без ведома о Мос­ков­ском Постановлении № 362 все зарубежные архиереи (в числе от 32 до 35) при­знавали заграничное Высшее Церковное Управление. Оно открывало приходские структуры и преобразовы­вало их в епар­хии для русских людей (Турция, Греция, Болгария, Южная Америка, Зап.-Европа). Если этим Управлением Южная Америка была отделена от "заграни­чных при­ходов" Западной Европы, то это было вполне логично - "соседними" эти две епархии (после их образования) назвать невозможно. Но сама история свидетельствует, что в главном, а именно в отношении независимой от богоборцев церковной жизни, здесь были некие "одинаковые условия": Не было проблем ни с Даль­ним Востоком, ни с Южной Америкой, ни с Фин­лянд­ской епархией, глава которой осуществлял связь с Россией. Он же всячески старался удержать митр. Евлогия от создания тех проблем, которые привели к расколу зарубежья.

Наиболее сегодня запутан вопрос о правомочности зарубежного Архиерейского Собора и Синода управлять всем русским церковным зару­бежьем. Изначально этой проблемы не существовало вообще, поскольку все архиереи за рубежом вошли в Собор заграничного Высшего Церковного Управления.

Тараном, который пробил брешь в единстве зарубежных архи­ере­ев оказался Указ о закрытии ВЦУ от 22.04/05.05.1922 за № 348-349, который будет разбираться впоследствии. Истолкование этого Указа митр. Евлогием с двумя поддержав­шими его викариями, а также авто­кефалистические стремления в С.-Америке постепенно подрывали единство Собора. Отойдя от этих соборных основ, отколовшаяся часть церковных структур в Западной Европе в последующие десятилетия подчинялась Москве (дважды) или Константинополю (трижды), или же объявляла себя автономной (дважды), в частности ссылаясь на Постановление № 362. В конце 40 - х годов ушла из Русской Церкви часть православных верующих в Америке.

На этом месте следует коснуться тогдашних позиций митр. Сер­гия, который в сентябре 1926 г. равно благожелательно относился к разным вариантам церковного управления в зарубежье и нисколько не претендовал «быть судьей в деле, которого я совершенно не знаю». Митр. Сергий отстранял от себя возможность руководить из Москвы церковной жизнью зарубежья, ссылаясь на то, что «фактически нет отношений». Польза «церковного дела», по его мнению, требовала, чтобы «общим согласием» был создан «централь­ный орган церков­ного управления», который не нуждался бы в поддержке из Москвы. Митр. Сергий признавал, что в силу обстоятельств любые распоряже­ния из Москвы могли быть оспариваемы как неподлинные (не говоря об этом митр. Сергий несомненно имел ввиду, что они могли рассмат­риваться также и как вынужденные, не выражающие свободную волю издающей их инстанции), или как следствие неосведомленности (до­бавим: дезинформации) о церковной жизни за границей. Митр. Сер­гий как будто не видит разницы в вопросах «подлинности» и «осве­домленности» двух обсуждаемых Поста­нов­ле­ний, а приводит как факт, что митр. Евлогий ссылается на Указ № 349 от 1922 г., а обра­щающиеся к нему архиереи[92] – на Указ № 362 от 1920 г. Митр. Сергий здесь не сравнивает между собой эти два документа и не стремится вни­кать в суть вопроса. Для него основную роль играет авто­ри­тет­ность центрального церковного органа управления. По его мысли, только в том случае, если «отдельного существования эмигрантская церковь устроить себе не может», следует подчиниться, став «на почву канонов» (имеются ввиду древние), в православных странах местной церковной власти, а в иных странах создавать «самостоя­тельные общины или церкви» не специально русского характера. Митр. Сергий считал такое раздробленное существование не только возможным, но и желательным по сравнению с попыткой «удержать власть и подчинить [всех – Н. А.] искусственно созданному центру». «Такое отдельное существование скорее предохранит от взаимных недоразумений и распрей», -- писал он. Применял ли он свою пер­спективу «такого отдельного существо­вания» только к эмигрантам сущим в рассеянии в неправославных странах, или к отношению Мо­сква-Зарубежье, из текста не до конца ясно, но вряд ли он применял ее к положению внутри самой России, когда он тут же заключал: «Та­кая постановка дела, повидимому, более соответствует теперешнему положению и нашей здешней церкви»[93].

Вопрос упирается в оценку «авторитетности» или «искусст­вен­но­сти» церковного центра и, с другой стороны, в готовность на распад. Интересно отметить, что митр. Сергий и здесь как будто не придавал Постановлению № 362 существенного значения. Вскоре он сам согла­сился, удерживая власть, всех «подчинить искусственно созданному центру».

Главный вопрос заключается не в абстрактной «авторитетности» центра власти – ведь требование митр. Сергия, чтобы таковой желан­ный центр был способен «разрешать все недоразумения и разногла­сия, и имеющий силу пресекать всякое непослушание» было не абст­рактным, а конкретно имело ввиду, чтобы проблемы разреша­лись отдельно от Москвы, «не прибегая к нашей поддержке», т.е. без ожи­дания вмешательств оттуда. Это было достигнуто как его письмом, так затем и «Декларацией», когда вмешательства из Москвы стали уже крайне нежелательными, но этим уже как раз и начались. Ситуа­ция в России, с обнов­лен­чеством и сменой Заместителей Место­блю­стителей, с "Деклара­цией" и вторжением советской власти в управле­ние Цер­ковью, все это обильно орошаемое пропагандой, при постоян­ных интригах Тучкова и его соратников из ГПУ, сделало свое дело. Но суть самого Постанов­ления № 362, поставлявшего собор­ность во главу угла от этого не менялась. Продолжала существовать ответствен­ность, возложенная на архиереев Поста­нов­лением № 362, которое обязывало архиереев к соборному общению и имело, и имеет всеобщее значение для Россий­ской Церкви. Таким образом главный вопрос состоит не в «авторитетности» центра как такового, где бы он ни был, и из кого бы ни состоял, -- не в том кого этот центр может себе подчинить, а кого не может привести к послушанию, но в автори­тетности самой церковно-правовой основы любого такого центра.

В русском церковном зарубежье решающим оказалось то, что митр. Евлогий не признавал данной церковно-правовой основы, не считал для себя обязательным Постановление № 362 (которым лишь иногда пользовался), а вместо этого противопоставлял ему Указ № 349 от 1922 г. Отсутствие данного стержня, в связи с моментами лич­ными, политическими, экономическими и др., подорвало воз­можность его общения с другими зарубеж­ными епископами. Церковь - сообще­ство доброволь­ное, но ведь и однажды воспринятая ответственность связывает. Митр. Евлогий был связан Архиерейским Собором, осно­ван­ным на данном Постановлении. Аргументация митр. Евлогия стра­дает недостатком последовательности, в том числе и канонической, поэтому Указ № 349 о закрытии ВЦУ, к тому же упоминавший его лично, смог потом возыметь настолько разруши­тель­ное действие.

Странным образом, С. Троицкий, говорящий о "притязаниях Кар­ло­вацкого управления", не приводит ни одного аргумента, почему именно, с его точки зрения, "попытка организовать один администра­тивный центр для всех частей Русской Церкви за границей не находит опоры в Постановлении", кроме только того, что епархии не "сосед­ние". Он говорит о том, что Карловацкий Синод, собирающий Архие­рейский Собор, может в Сербии действовать исключительно по бла­госло­вению Сербского Патриарха и Синода, но потом лишь голо­слов­но критикует Сербскую Церковь за "слишком широко понимае­мое гостеприимство"[94]. Но сербский Патриарх Варнава скорее из церков­ных соображений, чем просто «из гостеприимства» прилагал в те годы (1934 - 1935) все усилия, чтобы помочь преодолению расхожде­ний митрополитов Евлогия и Платона с заграничным Архиерейским Со­бором, и хотя бы в отношении С.-Америки он был успешен.

Архи­ерей­ский Синод и Собор с тех пор перемещались в разные неправославные страны, так что аргумент С. Троицкого уже не при­меним. Вследствие военных событий и последующей экспансии ком­мунизма Русская Зарубежная Церковь потеряла все приходы на терри­ториях других православных Поместных Церквей (исключение - Свя­тая Земля, где сохранились еще монастыри и, вместе с тем, долж­ные канонические и просто хорошие отношения с Иерусалимским Патри­архатом). В Святой Земле это произошло в 1948 г. при основании государства Израиль, а в наши дни автономное управление Я. Ара­фата по-своему вторгается в эти "канонические вопросы". Но право­мочность самостоятельного церковного бытия не зависит от политики таких деятелей, а Указ № 362 пребывает и от всего этого ничего не менялось по существу в духовном назначении и образе жизни Русской Зарубежной Церкви. Каноническая основа ее оставалась той же, не­зыблемой.

Апология бегства

Чужд и Постановлению № 362 и церковному духу Российской Церкви той поры, да и Церкви вообще, косвенный аргумент, что поки­нувшие свои епархии архиереи якобы потеря­ли право действовать. Эта аргументация порождена уже в 1920 - е годы Константино­поль­ской Патриархией, которая весьма своебразно смотрела и смот­рит на дела Русской Церкви. Повторяемые современными русскими авто­рами с этой подачи каноны касаются, однако, самочинно и произ­вольно покинувших свои епархии, а не епископов изгнанных, напри­мер, варварами или не допущенных во свой град[95]. Церковная точка зрения на этот вопрос отображается также и в канонах св. Петра Александрийского, указывающего на заповедь Христа (Мф. 10, 23), Который "часто уклонялся от хотевших наветовать Ему" (Правило 9). Подобно и со ссылками на Апостольские Деяния и на Ирода, избив­шего младенцев в Вифлееме, пишет: "Посему оставившие все, ради спасения души, и удалившиеся, да не будут обвиняемы в том, что за них взяты [арестованы – Н. А] другие" (Правило 13). Упрекали в бег­стве, св. Киприана Карфагенского и многих других, в том числе св. Афанасия Великого, который отвечал на это: "Если худое дело - бе­гать; то гораздо хуже - гнать. Один укрывается, чтобы не умереть; а другой гонит, стараясь убить. И бегать дозволяет Писание... Посему, если по­рица­ют за бегство; то пусть устыдятся более сами себя, как гонители ... бегство служит великим обличением не гонимым, но го­нителям" - "святые, у Спасителя научившись ... в борьбе с гоните­ля­ми законно спасались бегством, и укрывались от них, когда их искали" - "подвиза­ясь, не в праздности проводили время бегства, и гонимые не забывали о пользе других, но как служители благого слова, не скупи­лись препо­да­вать оное всем, даже и в бегстве проповедовали еванге­лие, предвещали ухищрения злоумышляющих, и ограждали верных увеща­ниями"; "А для прочих и вообще для всех нас человеков такой закон: - бегать от гонителей, укрываться от ищущих и не искушать дерзновен­но Господа..." - "Убегать повелел Господь", - объясняет Святитель, при­водя многичисленные приме­ры[96], и тем самым обли­чает и наших современников обращающих церковные правилами, в пользу и угоду гонителей.

Итак, имелись достаточно веские канонические основания не ста­вить под вопрос епископские права русских епископов-изгнан­ников, о чем еще в 1922 г. пространно писал в своем ответе на Константино­польские притязания С. Троицкий[97].

Впрочем сама церковная реальность тех лет свидетельствует, как смотре­ли на этот вопрос в Москве и в братских Поместных Церквах: Во всем православном мире епископы-изгнанники принимались как пред­ста­вители своей паствы.

Каноническая жизнь Русской Зарубежной Церкви и общение ее с Московским церковным управлением при св. Патриархе Тихоне

Русская Зарубежная Церковь образовалась сперва де факто. Когда еще ничего не было известно о Постановлении № 362, уже имелось соответствующее устроение с Высшим Русским Церковным Управле­нием за границей и председательствующим во главе старшим митро­по­литом. Будучи приглашено по просьбе митр. Евлогия из Констан­тино­поля в Сербию патриархом Димитрием, оно в летней резиденции сербского Патриарха оформилось окончательно. В числе зарубежных епископов были архиереи-изгнанники, но также и архиереи, имевшие свое назначение или от Всероссийского Собора, или от московского Патриарха с Синодом. Некоторые назначения про­изводимые новой зарубежной церковной инстанцией бывали при­зна­ва­емы впоследствии в Москве (тогда еще архиепископы Евлогий - З.-Европа, Анастасий - Турция), в одном случае назначение можно считать параллель­ным (митр. Платон - С.-Америка), но совершалось оно св. Патриархом Тихоном при учете зарубежного ВЦУ, а не мимо и тем более не про­тив него (свидетельство Колтона, см. ниже). Назна­ченные данным Управлением Русской Зарубежной Церкви епископы ведали русскими общинами в Греции и в Болгарии. Русские приходы в Югославии были канонически подчинены митр. Антонию[98]. В православных стра­нах все это происходило с согласия, или, как в случае митр. Антония, по почину местной православной церковной власти.

Вместе с Иерусалимским патриархом Дамианом и архиеп. Ана­стасием Елевферопольским, тогдашний архиепископ. Анастасий (Грибановский), при участии иеру­салимского и русского клира, освя­тили достроенный главный храм в Хевронском монастыре (18/31.05.1925)[99]. До сего дня Иеру­салим­ский Патриархат выдает анти­минсы для монастырей Русской Зарубежной Церкви в Святой Земле, не ставя под вопрос законность назначений настоятелей и на­стоятельниц, ни их епископов, ко­то­рых принимают с честью.

Высшее Церковное Управление в Мос­кве подтвердило полно­мо­чия митр. Евлогия (Георгиевского) управ­лять русскими церквами в Западной Европе, из-за запроса протоиерея посольской церкви в Па­риже Иакова Смирнова, признававшего только митр. Веньямина Пет­роградского и отметавшего возможность подчинения какому-то Карло­­вацкому центру[100]. Как особо отмечено в указе Патриарха Ти­хона и Синода, подтверждение последовало "ввиду состоявшегося постановления ВЦУ за границей"[101]. Здесь не только признание епи­скопского сана, но и всецелого зарубежного Высшего Церковного Управления как законного органа церковной власти. Св. Патриарх Тихон, как мы видели, хорошо помнил Постановление № 362 и счи­тался с ним.

Предстоит разработать в архивах то, на что имеются указания в "Деле Патриарха Тихона" - переписку с зарубежьем. Советская власть инкриминировала Патриарху связь с заграницей как контррево­лю­цион­ную деятельность. О реальном содержании этой переписки нам доселе сравнительно мало известно. Но, например, митр. Антоний (Храповицкий) пишет митр. Евлогию: "А о существовании таковой церковной власти заграницей Святейший Патриарх Тихон был осве­домлен как из Ваших многократных представлений Его Святей­шест­ву, так и из моих донесений и отчетов, посылавшихся ему своевре­менно"[102]. Каким путем Патриарх Тихон после увольнения митр. Пла­тона (С.-Америка) написал ему в утешение, что он "вынуж­ден был это сделать"[103] - нам неизвестно. Известно, что через Фин­лянд­ского и Выборгского архиепископа Серафима, члена архи­ерей­ского Собора РЗЦ, по его собственным свидетельствам, сделан­ным после кончины св. Патриарха Тихона, шла переписка, как с Патриархом, так и даже в 1925 г. с митр. Петром, а также были кон­такты через личное общение, в частности священнослужителей[104]. Пути связи были, видимо, не только верные, но и сомнительные. Миссионер Русской Зарубежной Церкви в Канаде, В. А. Коновалов, указывает на такой любопытный факт (нуждающийся в проверке): "При жизни Патриарха Тихона М. Евлогий писал 4 доклада, которые были посылаемы через г. Костонда, грека Афинского, друга М. Евло­гия по академии, а г. Костонда от­правлял доклады М. Евлогия через Берлинское советское посольство; последнее вручало Патр. Тихону под собственноручную расписку, которую и высылали обратно. На все эти доклады Патриарх Тихон не ответил. Обнаружено было это все, когда г. Костонда покончил жизнь самоубийством"[105].

Некоторое время после того как из Москвы поступил Указ № 348 (349)[106] от 5 мая 1922 г. о закрытии зарубежного ВЦУ, у митр. Евлогия воз­ник­ла неясность касательно его собственного положения, и он стал отправ­лять запросы ("представления") в Москву. Об этом митр. Анто­ний писал ему: "Да и Вы сами, оставаясь со своей совестью, соз­на­вали, что Вам не даны особые полномочия [Указом № 349 - H.A.] и потому писали неоднократно Патриарху, чтобы он уточнил Ваше положение, предоставил Западно-Европейским церквам права митро­поличьего округа, назначил бы Вас своим представителем в Западной Европе и включил бы в Вашу епархию Иерусалимскую Духов­ную Миссию, подчиняющуюся Архиерейскому Синоду [Русской Зарубеж­ной Церкви - H.A.]. Вам незачем было обращаться за этим к Патри­арху, если бы все это вытекало из указа, на котором Вы базируетесь. Но и Патриарх Вам ничего не ответил, т. к. он не раз­делял Вашей точки зрения и Вашего толкования помянутого указа"[107].

Видимо, на ответ в какой-то форме привыкли расчитывать, иначе молчание невозможно было бы толковать как знак несогласия. Митр. Евлогий со временем стал утверждать правовую приоритетность Указа № 349, в то время как Архиерейский Синод под председатель­ством митр. Антония держался Постановления № 362 как соответст­во­вавшего моменту 1922 года (арест Патриарха, воззвание митр. Агафан­гела) и указывал на недействительность Указа № 348 (349) как выну­жденного и впоследствии не подтвержденного действиями св. Патриарха Тихона.

В открытом письме А. В. Карташеву, секретарь синодальной кан­целярии Е. Махароблидзе, писал: "Не утверждайте, что Архиерей­ский Синод существует вопреки воле Свят. Патриарха Тихона. Он знал о его существовании и по оффициальным донесениям и отчетам и по пред­ставлениям отдельных Архиереев, в том числе и митрополита Евлогия - Вашего начальника, вносивших Свят. Патриарху разные проэкты и о сохранении и об упразднении Архиерейского Синода и учреждении митрополичьих округов и предоставлении каждому пра­вя­щему Архиерею всей полноты власти, независимой от других цер­ковных органов и т.д. и т.д. Некоторые из архиереев с 1923 года вхо­дили по сему вопросу с представлениями к Патриарху по 5 раз и бо­лее[108]. Патриарх их получал и оставлял без последствий, хотя в это же время он давал разные распоряжения по церковным делам (например, Польской, Финляндской, С. Американ­ской, Алеутской, Харбинской епархиям и др.), даже писал письма некоторым иерархам, умалчивая о затронутом вопросе". Е. Махароблидзе, видимо тоже имевший какой-то церковный контакт с Московским церковным управлением (откуда и получил Постановление № 362 – см. выше) утверждает, что соглас­но сви­де­тельствам сведущих людей из Москвы, "Свят. Патри­арха возму­щали эти представления", ввиду существова­ния Поста­нов­ления № 362, которое Махароблидзе здесь детально толкует.

Автор "Открытого письма", Е. Махароблидзе, убедительно обо­сно­вывает, почему отсутствие реакции на все эти представления и про­ектов Патриарха говорит о его нежелании разрушительно воздей­ствовать на зарубежную церковную жизнь: "Такой указ мог дойти и почтой, да и большевики охотно доставили бы его со специальным курьером, ибо упразднения Архиерейского Синода они давно домо­гаются и, не успев в этом у Свят. Патриарха Тихона, старались осуще­ствить это в прошлом году через Вселенского Патриарха"[109]. По сло­вам Е. Махароблидзе на просьбу митр. Евлогия письмом, достав­лен­ным св. Патриарху Тихону 07.01.1924 г., под­твердить его полно­мочия управ­лять западно-европейскими приходами и предоста­вить ему право представительствовать перед иностранными государ­ствами в преде­лах его епархии от имени Патриарха, ответа также не после­довало, хотя в то же самое время как было получено "указание Свят. Патриар­ха Тихона о том, что происходящий между архиеписко­пом Пражским и всея Чехо-Словакии Савватием и митрополитом Евло­гием церков­ный спор должен быть разрешен митрополитом Антонием как старей­шим"[110].

Примеры применения Постановления № 362 в зарубежье

Постановление № 362 давало право архиереям, действующим на его основе, организовывать новые епархии. На этом примере можно хорошо увидеть действие Указа и отношение св. Патриарха Тихона к зарубежному церковному управлению (ВЦУ или впоследствии Ар­хиерейскому Синоду).

Ввиду важности этого вопроса и канонического восприятия его современниками здесь приводится следующая обширная цитата из письма митр. Антония протестующему митр. Евлогию, который ут­верждал, что выделение «германских приходов» из его епархии, т. е. превращение германского викариатства в самостоятельную епархию, «стоит в решительном противоречии с волею Святейшего Патриарха Тихона». Приводя эти слова, митр. Антоний среди прочего указывал:

«Никакими священными канонами не запрещается предостав­ле­ние таковых прав уже существую­щему Епископу[111]. А распоряже­ния Патриарха и постановления Священ­ного Собора московского предос­тавляют викарным епископам самостоятель­ные права[112]. Вы хорошо знаете, что и в России викариатства выделялись всегда без нали­чия согласия правящих епископов, которые постоянно против этого про­тестовали по фискальным побуждениям, несмотря на то, что вика­ри­ат­ства - неканоническое учреждение. Еще так недавно в 1919 году Высшее Церковное Управление на Юго-Востоке России выдели­ло в самостоятельные епархии – Кубанское викариатство вопреки воле правящего Архиепископа Ставропольского Агафадора; Ростов­ское, вопреки воле Архиепископа Донского; Сухумское и Черномор­ское, вопреки воле Архиепископа Тифлисского и самостоятельные епархии - Кубанское викариатство Бакинского. И все эти выделения Всерос­сийской Церковной Властью были признаны.

И здесь, заграницей, Высшее Церковное Управление выделило Але­ут­ское викариат­ство в самостоятельную епархию из Северо-Аме­ри­кан­ской епархии, вопреки воле пра­вя­щего епископа; Харбин­ский и Маньчжурский районы из состава Владивостокской епархии в особую самостоятельную епархию, вопреки воле Владивостокского Архие­рея. Архиерейский Синод, учрежденный после закрытия Выс­ше­го Цер­ковного Управления, образовал самостоятельную Камчат­скую епар­хию, выделив Камчатку и Охотский уезд из Владивосток­ской епархии также без согласия Епрахиального Архиерея. И святей­ший Патриарх Тихон признал эти мероприятия каноническими»[113].

Харбинская епархия была выделена из Владивостокской в само­стоятельную епархию зарубежным Архиерейским Синодом 11/24 марта 1922 г. Это была лучшая часть епархии, вследствие чего еп. Михаил заявил протест св. Патриарху и Синоду. Вскоре после учре­ждения этой епархии, староста Владивостокскаго кафедральнаго со­бора И. М. Борисов, по поручению рабочих организаций, был коман­дирован в Москву, где он добился свидания со св. Патриархом и имелъ с ним продолжительную беседу. Он описал Патрарху Тихону положение церковных дел на Дальнем Востоке и доложилъ ему об учреждении новой епархии для Маньчжурии и о назначении зарубеж­ным ВЦУ архиеп. Мефодия (много пострадавшаго отъ боль­ше­виковъ) на эту новую кафедру. Патриарх Тихон от радости прослезился, ус­лышав о процветании церковной жизни на теперь уже иностранной (китайской) территории. Он просил И. Борисова пере­дать его святи­тельское благословение архиеп. Мефодию и всей Дальне-Восточной Церкви, присовокупив, что онъ ежедневно молится о процветании и благопоспешении Церкви на Дальнем Востоке. Показания И. М. Бо­рисова были под присягой записаны в акт, который, как пишет совре­менник, хранился въ епархиальном совете г. Харбина[114].

Позднее зарубежный Архиерейскй Синод решил распустить Хар­бинский Епархиальный Совет. На такой акт не имел права и сам Пат­риарх (единолично). Это могло быть осуществлено только правомоч­ным Высшим Церковным Управлением. Неудивительно, что последо­вала жалоба членов епархиального совета (среди них проф. Миролю­бов) к Патриарху, и вследствие этого правящий архиерей, назначенный зарубежным ВЦУ архиеп. Мефодий, послал в Москву объяснительный рапорт. Митр. Антоний в вышеуказан­ном письме митр. Евлогию ссылается на посланную св. Патриархом Тихо­ном в Харбин ответную телеграмму, но не цитирует ее. Текст приводится в письме канадского миссионера, который сообщает, что телеграмма № 203768, отправленная 29.09.1924 из Москвы, была получена в Хар­бине 30 сентября сразу после полуночи: "Харбин. Миролюбову. Ука­зать нарушения соборныя - Патриарх Тихон"[115].

Правила Всероссийского Собора, а с ними и Постановление № 362 тогда еще не были преданы забвению. Данный момент, совре­менному читателю может показаться незначительным, однако он имеет исключи­тельное принципиальное значение. Если бы св. Патри­арх Тихон в 1924 году действительно считал преобразованное на ос­новании Постановления № 362 в зарубежный Архиерейский Синод церковное управление властью незаконной, действия которой следо­вало немедленно дезавуировать, то в чем был смысл отклады­вать дело и требовать доказательств нарушения собор­ных узаконе­ний? По-ви­димому, в силу последующего развития этого дела митр. Антоний рассматривает теле­грамму Патриарха как явное при­знание законности зарубежного Архиерейского Синода. Св. Патриарх Тихон знал, что Харбин управляется зарубеж­ным Синодом. Он отвел от себя данное дело, указав лишь - так толкует это митр. Антоний - на необходимость избирать епархиаль­ный совет согласно соборным постановлениям[116].

Уже в марте 1924 г. св. Патриарх Тихон с организован­ным при нем Свящ. Синодом подобным образом отводили от себя вопрос о Зарубежном Синоде, хотя на первый взгляд может казаться, что они обратились против него. Необходимо учитывать контекст крайнего давления на вышедшего из тюрьмы по «частной амнистии», но по-прежнему остающегося под угрозой суда, Патриарха со стороны вла­сти и обновленцев, тогда можно оценить и то, что, при всей внешней видимости отрицатель­ного отношения, на деле такового не проявля­лось, а имело место лишь такое решение: «Запросить митрополита Евлогия, назначенного после закрытия в апреле 1922 г. заграничного Церковного Управления управлять заграничными церквами, какое и на основании чего существует и в настоящее время Церковное Управ­ление за границей под именем Архиерейского Синода»[117]. Запрос – это всего лишь запрос. При этом – немаловажная деталь: митр. Евло­гий очень точно называется здесь управляющим «заграни­чны­ми церк­вами» (а не Церковью), поскольку речь идет согласно тогда­шней тер­минологии о западно-европейских приходах, а не, например, о той же Маньчжурии и Харбинской епархии. Только при дол­жной оценке таких «тонкостей» можно понять, что делалось для виду, а что про­исходило по существу. Если бы отношение к Русской Зару­бежной Церкви законного главы Русской Церкви было бы обосно­ван­но иным, т. е. действительно категорически отрицательным, то впоследствии и «Памят­ная Записка» Соловецких епископов и, тем более, дальнейший подход митр. Сергия к зарубежным епископам были бы иными.

Но также и в сентябре 1926 года откликаясь в частном письме (это не «Послание») на вопросы двух архиереев из зарубежья, Феофана (Быстрова) и Серафима (Соболева), митр. Сергий отводил от себя вопросы, касающиеся управления загра­ни­чной части Русской Церкви. Стрем­ление только отмежевываться, укло­няться в отноше­нии Русской Зарубежной Церкви от резких шагов, к тому же обостряющих вопрос о границах канонических полномочий Заместителя Местоблюстителя. Его требование о "лояльности к Совет­скому государству" он по­нача­лу, как будет ясно из дальней­шего, рассматривал как воз­мож­ность добровольного административного подчинения или же ухода из Мос­ковской Патриархии. Но под давлением власти, навязывавшей свою тоталитарную логику, продолжать политику размежевания оказалось для митр. Сергия невозможным.

Если срок заявления о своей о «лояльности» был им для зарубеж­ного духовенства ограничен 2/15.09.1927, то 08.02.1928 митр. Сергий в послании митр. Евлогию все равно говорит о не давших подписки как о подведомственных ему и грозит им церковными карами. Поста­новлением от 09.05.1928 за № 104 митр. Сергием «самочинно воз­никшее в сремских Карловцах Высшее Управление русскими право­славными епархиями и общинами объявлено упраздненным, а его действия и распоряжения – не имеющими канонической силы и отме­ненными». Из дальнейшего видно, что расчет был и на то, чтобы соз­дать в Русской Зарубеджной Церкви разброд, потому что здесь же предлагалось «по крайней мере, каждому в отдельности порвать с этим Управлением и со всей группой, возглавляемой им» (пункт 7)[118]. Указом от 31.01.1929 за № 100 митр. Сергий поручает давшему под­писку о «лояльности» митр. Евлогию обратиться ко все предстоятелям православных Церквей, что­бы они воспретили «каждый в своем пре­деле незаконную деятель­ность Карловацкого собора и Синода», прося их «оказать помощь к окончательному упразднению причиняемого названной группой церковного нестроения и соблазна»[119]. Это соот­вет­ство­вало упомянутому нападению Константинопольской пат­риар­хии 1924 г. при ее политическом подходе времен поддержки об­нов­ленцев, но пожелание митр. Сергия не имело никаких последст­вий для Русской Зарубежной Церкви.

Пришлось обратиться митр. Сергию также и против митр. Евло­гия, который сформулиро­вал в 1927 году и подписал обоюдно прием­лемый текст "лояльности". Но оставшись сперва в подчинении Мос­ковской Патри­архии он был в 1930 г. уволен за участие в молениях о пре­кра­щении гонений на Церковь в России и служение панихид об убиенных безбожниками христианах. Конечно, для такого увольнения не было никакого канонического оправдания.

Теперь митр. Евлогий решил ссылаться на Постановление № 362 для утверждения своей админи­стра­тивной незави­симости от Москвы, но митр. Сергий с полным правом мог указать ему на его непо­сле­довательность[120].

Но и митр. Сергию пришлось быть непоследовательным. Сперва он обратился 23 марта 1933 г. за № 311 с обширным посланием к сербскому патриарху Варнаве. Пропагандистские измерения этого письма проявляются в том, что еще до получения ответа от сербского Патриарха документ был уже опубликован в журнале зарубежного представи­теля Московской Патриархии, Литовского митрополита Елевферия (Богоявленского)[121]. Возможно, что на столь нетактичный шаг решились с целью произвести давление на предстоятеля Сербской Церкви, но несомненно имелся ввиду и эффект, независимоот буду­щей реакции Патриарха. Митр. Сергий был хорошо знаком с Патри­архом Варнавой, учившимся в России, и теперь просил убедить ие­рархов зарубежного Архиерейцского Синода либо дать обяза­тель­ство в «лояльности» к совет­ской власти либо заявить о подчинении своих структур и приходов местным Поместным Церквам и закрытии Си­нода в Карлов­цах. Дать подписку с обещанием «лояльности» зару­бежные архиереи отказались. О возможности перехода в другую юрисдикцию Патриарх Варнава с ними не говорил, да и Митрополит Антоний, решительно отвергавший пере­ход митр. Евлогия в Констан­тино­­поль­ский патриархат, считая это предатель­ством в отношении Русской Церкви, ни за что не согласился бы на это. Тем не менее Пат­риарх Варнава решился ответить митр. Сергию 06.01.1934, что вари­ант заявления о «лояльности» отпадает, а при втором варианте вопрос о Карловацком Синоде и Соборе после перехода русских клириков в другую юрисдикцию будет вне компетенции Московской Патриар­хии. В своем ответе от 07.02.1934 митр. Сергий обрушивается на Пат­риарха Варнаву, заявляя, что переход русских клириков в другую юрисдикцию был бы «новым каноническим преступлением», как любая попытка скрыться от законного церковного суда, за что отве­чали бы по канонам «и укрывающиеся и укрыватель». Патриарх Вар­нава указал митр. Сергию на его непоследовательность и счел себя не в состоянии быть посредником между русскими иерархами (25.05.1934, № 448). Митр. Сергий, неточно изложив ход дела и по­следнее письмо сербского Патриарха своему Синоду, предложил за­претить зарубежных иерархов в священнослужении, что и последо­вало определением от 22 июля 1934 за № 50. Митрополиту Литов­скому и Виленскому Елевферию поручалось оповестить всех, в том числе и предстоятелей православных автокефальных Церквей, что он незамедлительно исполнил[122].

Невозможно считать эти шаги и перемены позиций искренними. Они были продиктованы ситуацией и упомянутой тоталитарной логи­кой после того как митр. Сергий однажды избрал для себя линию «лояльности». Следуя ей он не мог уже не навязывать ее другим.

Однако и на предшествующих этапах нельзя сбрасывать со счетов насильно вторгающуюся в общественную и церковную жизнь тотали­тарную стихию. Как видно на примере телеграммы св. Патриарха Тихона в Харбин, и равно в более обширных текстах того времени, общий долг и задача историка учитывать и оцени­вать ситуацию пи­шущих чрезвычайно осложняется эпохой тоталитаризма, этап за эта­пом перекрывающей пути нормального общения, исклю­чаю­щей воз­можность употреблять прямые и конкретные форму­ли­ровки. Возни­кает самоцензура и непременно приходится считаться с иносказа­тель­ностью. Некоторые выражения могли быть ясны читате­лям переписки даже при имеющейся минимальной связи просто из их церковного опыта а иные могли быть даже оговорены каким-то другим, неизвест­ным нам путем. Людям приходилось общаться крайне осторожно, ощупью. Естественно, что наш современник слишком легко может не заметить каких-то сущест­венных оттенков, в частности, сделать не­верные выводы из термино­логии (пример: термин "заграничные при­ходы").

При исполнении вышеозначенной задачи особенно полезен, должно быть, живой опыт общения в противо­стоя­нии тоталитарной власти, пока такой опыт еще имеется. Утверждения же, следующие руслу конформизма советской церков­ной историографии, несомненно нуждаются в критической проверке и коренном переосмыслении.

5. Каноническое значение Постановления № 362 на фоне Указа № 348 (349) о закрытии заграничного ВЦУ

Исторические обстоятельства издания Указа № 348 (349)

В марте 1922 года, как известно, Л. Троцкий с В. Лениным дого­ворились устроить раскол в Русской Церкви. "Форсируя" по почину Троцкого своеобразную "реформацию" в Русской Православ­ной Церкви, власть активно старалась "внести раскол в духовенство", поддерживая свое "лойяльное духовенство" (даже: "лойальное духо­венство")...[123]

Каково бы ни было правописание, общепринятое значение поня­тия "лояльности" в тоталитарном контексте видоизменяется и приоб­ретает новый смысл - не просто нейтрального отношения, но положи­тельного (из этого вырастет тот феномен, который Роман Редлих, в своей книге "Сталинщина как духовный феномен" называет "активной несвободой"). На этой основе появляется "обновленчество".

Епископ Григорий (Граббе) сообщает о существовании двух сви­детельств в американском суде - прот. Феодора Пашковского (впо­следствии митр. Феофила в Америке) и г. Колтона, которые, будучи 3 мая 1922 г. у св. Патриарха Тихона, просили Святителя о назначении на С.-Америку митр. Платона. Патриарх не возражал против просьбы, но не захотел дать письменного указания, поскольку в этот день был уже под стражей. Он поручил посетителям передать его пожелание зарубежным архиереям устно. В этой связи не было и речи о каком-то закрытии зарубежного ВЦУ. Св. Патриарх исходил из активной орга­низационной деятельности зарубежного епископата. Два или три дня спустя, прот. Ф. Пашковский, пришедший проститься с Патриархом, не смог войти в резиденцию, т. к. она была оцеплена ГПУ[124].

Свидетельство протопресв. Василия Вино­градова углубляет опи­сание этих обстоятельств[125]. Автор свидетельства был арестован в мае 1922 г. одновременно с св. Патриархом Тихоном, был членом Выс­шего Церковного Совета и пред­седателем Московского епархи­аль­ного совета. Он пишет, что Патри­арх и члены Синода находились три дня под домашним арестом, пока не согласились на издание Указа о закрытии зарубежного ВЦУ. "В этот критический момент патриарху не оставалось ничего более сделать, как, распустив Управление, пору­чить заведывание заграничными приходами тому же лицу, кто ими заведывал до Заграничного Церковного Собора 1921 года, т.е. владыке Евлогию"[126].

В роковой день 22.04 / 05.05.1922, когда был издан Указ № 348 (349) о закрытии зарубежного ВЦУ святейший Патриарх Тихон был не только на заседании Синода с Высшим Церковным Советом и сви­де­телем на суде, но имел и беседу с Е. Тучковым. Точной после­дова­тельности событий мы пока не знаем. Порядок мог быть таков:

1) Беседа Патриарха с Е. А. Тучковым,

2) Присутствие на заседании Синода и Высшего Церковного Со­вета (сильно поредевших в своем составе), чему и последовал Указ № 348 (349) о закрытии зарубежного ВЦУ, и затем

3) Выступление свидетелем на судебном процессе Московских священников по делу об изъятии церковных ценностей, который за­кончился несколько дней спустя приговором к расстрелу 11 человек.

Даже если поменять пункты 1) и 2) местами, ясно, что Патриарх Тихон был заложником у безбожной власти. Месяцем ранее уже нача­лась кампания в прессе против возглавляемой им Русской Церкви, включая публикацию "Списка врагов народа" в "Известиях", где на первом месте упоминался Патриарх Тихон[127]. После выступ­ления свидетелем на суде прошла неделя, и св. Патриарху Тихону пришлось дать аудиенцию "инициативной группе", не только возглав­ляемую обновленцем прот. А. Введенским, но и сопровождаемую двумя ра­ботниками ГПУ[128]. В тот же день Патриарх пытался, согласно Постанов­лению № 362, поставить митр. Агафангела "во главе церков­ного управления до созыва Собора". Митр. Агафангел в свою очередь оказался заложником политики Тучкова, который хотел выдвинуть его, чтобы свернуть Русскую Церковь с линии св. Патриарха Ти­хона[129]. В заключение трех­недельных переговоров митр. Агафан­гел, однако, выпустил свое Послание к архипастырям и всем чадам Право­славной Русской Церкви от 5/18 июня 1922, переводившее Церковь на положение, предусмотренное Постановлением № 362...

Указ № 349 патриарха Тихона и соединенного присутствия Свя­щенного Синода и Высшего Церковного Совета об упразднении Кар­ловацкого Высшего Церковного Управления, адресуемый митр. Евло­гию (Георгиевскому) был послан в копии за № 348 также и митр. Ан­тонию (Храповицкому). О том, что Патриарх Тихон при издании Указа № 348 (349) уже содержался под стражей, в Карловцах не знали[130].

Ссылки на Указ № 348 (349) в былые десятилетия настолько часто использовались с целью вызвать сомнение в законности Русской Зару­беж­ной Церкви, что превратились в стандартную фразу. Но исполь­зование подоб­ных "радостей и успехов" богоборческой власти в це­лом ряде отношений более чем сомнительно. Надо заметить, что даже совет­ская власть поначалу не сочла изданный Указ № 348 (349) для себя успехом. Причину такой первоначальной оценки выявляет вни­матель­ный анализ самого текста.

Анализ текста Указа № 348 (349)

Указ состоит из двух частей. Первая содержит "предложение" св. Патриарха Тихона от 28.03./10.04.1922[131], а вторую часть можно было бы назвать своеобразным суждением Священного Синода и Высшего Церковного Совета об этом предложении, поскольку, хотя форму­лировки патриаршего "предложения" трехнедельной давности и ис­пользуются, но построенный на этом предложении три недели спустя Указ № 348 (349) в ряде важных моментов отличается.

В "Деле патриарха Тихона" отмечено, что св. Патриарх Тихон, получив от митр. Евлогия резолюции Зарубежного Собора в Карлов­цах, не предпринимал "никаких шагов к отмежеванию от этого Со­бора". Тогда советская власть в лице наркома юстиции тов. Курского среагировала напрямую, доставив Патриарху эти резолюции в публи­кациях зарубежной газеты "Новое Время" от декабря 1921 и марта 1922[132]. По словам следствия Патриарх "ограничился официаль­ным наложением резолюции", которая звучала так: "Собор закрыть (Собор был уже закрыт [комментарий следствия - H.A.]), а за поста­но­влениями Карловицкого Собора не признавать канонического значе­ния, ввиду вторжения его в политическую область, ему не подлежа­щую. Материалы заграничного Собора затребовать, чтобы судить о степени виновности участников Собора". Эта, цитируемая следствием резолюция, не совпадает с последующим, отражающимся в Указе, предложением. Видимо со св. Патриархом еще "работали", но пло­дами обработки остались недо­воль­ны. В "Деле" говорится, что "со­единенное собрание", т.е. московское ВЦУ, "приняв эту резо­люцию ТИХОНА к сведению" при­шло к формулировкам Указа, которые следствие оценило как "лицемерную отписку, вызванную официаль­ным сообщением прави­тельства". Итак, Указ назван "отпиской". При всем недоверии к оценкам коммунистов-богоборцев, данную характе­ристику следует признать достаточно точной.

Указ № 348 (349) вне всякого сомнения заключает в себе уклоне­ние от требований богоборцев. Предложение св. Патриарха сделано по прямому настоянию власти, которая представляла дело в своем ключе. Кроме того, св. Патриарху Тихону ставилось в вину, что он благо­словил Карловацкий Собор[133].

Касательно спорных аспектов Зарубежного Собора 1921 года от­сылаем к статье М. В. Назарова. В отношении нашей темы важно отметить различия между "предложением" и его результатом. В "предложении" св. Патриарх заявлял:

"1. Я признаю Карловицкий Собор (...) не имеющим канони­че­ского значения".

В "постановлении", следующем из обсуждения, эта общая мысль о "каноническом значении" Собора как такового - практически ис­чезла через простое уточнение: Высшее Церковное Управление в Москве не отвергало церковно-канонические решения Собора, оно их не касалось, а ограничилось (и тем ограничило "предложение" св. Патриарха) признанием названных двух посланий Карловацкого Со­бора при библиографическом указании на зарубежную газету "Новое время", в номерах которой они публиковались -"актами, не выражаю­щими официального голоса Русской Православной Церкви и, ввиду их чисто политического характера, не имеющими церковно-канониче­ского значения"[134]. С точки зрения церковно-правовой такое высказыва­ние, конечно, тавтология - или: "отписка".

Указ № 348 (349) о закрытии заграничного ВЦУ был баланси­ро­ванием на острие ножа "политики". Для советской власти Указ был слишком нейтрален, поскольку он достаточно последо­вательно напи­сан с позиций принципа аполитичности. Но с другой стороны в Указе все же был хотя бы внешне принят тезис о недозволенности такого рода "политических" заявлений. Св. Патриарх в своем «предложении» писал, что "заграничное русское церковное управление увлекается в область политических выступлений". Но по обсуждении Синодом с Высшим Церковным Советом в поста­но­вление здесь встав­лено необ­ходи­мое уточнение (имеющееся у св. Патриарха в другой фразе). Ут­верждалось, что эти "политические выступления" сделаны "от имени Церкви": "Ввиду допущенных Высшим Русским Церковным Управ­лением за границей означенных политических, от имени Церкви, вы­ступлений (...) означенное Высшее Церковное Управление упразд­нить"[135].

Пусть послания Патри­арха Тихона от 1918 года, содер­жавшие подробные описания гонений на Церковь и суровые об­личе­ния боль­шевиков[136] мало отличались от посланий Карловацкого Собора. Кроме того в первом послании Карловацкого Собора, в котором говорилось о желательности восстановления монархии с законным наслед­ником из дома Романовых, это пожелание было сформулиро­вано как призыв к молитве: «пусть неусыпно пламенеет молитва наша – да укажет Гос­подь пути спасения и строительства родной земли; да даст защиту Вере и Церкви и все земле русской и да осенит Он сердце народное; да вернет на всероссийский Престол Помазанника, сильного любовью народа, законного православного Царя из Дома Романовых. Молясь о прощении грехов, прося света в путях будущего, да возмет на себя всякий тяготу брата своего» и т. д.[137]. Уже на самом Карловацком Соборе тема «политики» вызвала споры, при которых наиболее ярко выступали митр. Евлогий и митр. Антоний. Первый не отвергавший монархию или лично даже желательность данной династии, утвер­ждал, что упоминание царской династии, «носит политический харак­тер» и «не может быть предложена для обсуждения на Церковном Соборе». Митр. Антоний, напротив, основывавшийся на «Утвержен­ной Грамате Собора 1613 года», считал, что отвержение этого вопроса есть признание правомочности «завоеваний революции», самозван­щины и уничтожения русского народа: «Вопрос этот моральный, нравственный, а следовательно и чисто церковный»[138]. Дальнейшие нападки вызвали разъяснительную статью митр. Антония (Храпо­вицкого) "Церковность или поли­тика?", в которой он подчеркивал, что по его мнению в этом вопросе «Карловацкий Собор только испол­нил пастырский долг (...) остался верен своему пастырскому долгу и торжественно особым посланием призвал русский народ молиться за восстановление Династии Романовых, не предуказывая частнейших форм законной Монархии в России»[139].

Для наступившей в России ситуации харак­тер­но, что в вышеупо­мя­нутой обличительной статье в "Известиях" св. Патриарху Тихону ставилось в вину, что он послал императору Николаю Второму про­сфору с благословением. Далее Патриарха прямо связывали с "черно­сотенным" епископом Гермогеном Тоболь­ским и "погромным" митр. Макарием Томским, равно как с Сибирским и с Карловацким Собо­рами, и даже, наконец, с Крон­штадт­ским восстанием. Поэтому не удивительно, что в Указе 348 (349) тезис о "политике от имени Церкви" должен был присутствовать и присутствовал.

Но вопрос о "политике" имеет две стороны.

Хотя реальность свидетельствовала о другом, митр. Сергий после издания "Декларации" (1927), старался уйти от возводимого на него оппозицией обвинения, что он вводит в обиход политику "от имени Церкви". На это митр. Сергий отвечал, что оппозиционеры в "Декла­ра­ции" «не совсем последовательно увидали заявление не таких же, как и они, земных людей, граждан СССР, а заявление самой Церкви, как благодатного учреждения»[140]. По мысли митр. Сергия, епископы подписались как граж­данские лица и отвечают каждый лично за дан­ный текст, и следовательно в "Декла­ра­ции" не было никакой "церков­ной политики".

Однако, пассаж в "Декларации" об исклю­че­нии из клира Москов­ской Патри­архии тех священнослужителей, которые не дадут под­писки о "лояльности" Соловецкие епископы критиковали следую­щим образом: "Послание [Декларация - H.A.] угрожает исклю­чением из клира Московской Патриархии священ­но­служи­телям, ушедшим с эмигрантами, за их политическую деятельность, т.е. налагает церков­ное наказание за политические выступления, что противоречит поста­нов­лению Всероссийского Собора 1917-1918 гг."[141]. Видимо епископы на Соловках рас­сматри­вали исключение из клира "церковным наказа­нием", в то время как митр. Сергий, как мы уже видели из его пере­писки с митр. Евлогием, пытался представить исключение из клира лишь естественным след­ствием свободного выбора, а не делом цер­ковного осуждения. Но, надо сказать, действия митр. Сергия были более чем двойствен­ны, и это именно ввиду принятого им нового понятия о "лояльности", которое по существу исключало «аполити­чность», а вместе с тем превращало таковую тоже в «политику».

Сложность вопроса заключается в том, что и «аполитичность» (наподобие «пацифизма») может стать составным элементом в поли­тической игре, которую мастерски вела советская власть.

За этим стоит очень глубокий вопрос. В «Памятной записке» Соло­вецких епископов проводится мысль, что поскольку Церковь отделена от государства, то и государство отделено от Церкви: «Цер­ковь желала бы только полного и последовательного проведения в жизнь закона об отделении Церкви от государства». Церковь, будучи лояльной, «не должна подвергать критике или порицанию граждан­ские мероприятия правительства, но отсюда вытекает и то, что Она не должна и одобрять их, т. к. не только порицание, но и одобрение пра­вительства – есть вмешательство в политику, и право одобрения пред­полагает право порцания, или хотя бы право воздержания от одобре­ния, которое всегда может быть понято, как знак недовольства и не­одобрения». Здесь очень ясно выражается различие между старым и новым понятием о «лояльности», поскольку советская власть понима­ла «лояльность» как одобрение без права порицания.

Соловецкие епископы подчеркивали, что православные архиереи не могут взять на себя «обязательство следить за лояльностью своих единоверцев», поскольку «устранение Церкви от вмешательства в политическую жизнь в Республике с необходимостью влечет за собой и Ее уклонение от всякого надзора за политической благонадеж­но­стью Своих членов». При всем неодобрении политических заявлений с амвона в зарубежье церковными деятелями, пишут они, «мы были бы поставлены в большое затруднение, если бы от нас потребовали бы вы­разить свое неодобрение в каком-нибудь церковном акте судебного характера, т. к. собрание канонических правил, как было сказано, не предусматривает суда за политические преступления». Далее Соло­вецкие епископы показывают, почему зарубежные епископы не могли бы быть вызваны на законный церковный суд, даже если бы россий­ский епископат, не взирая на каноны, решился бы на такое дейст­вие[142].

«Памятная записка» определена своей целью быть, пусть сохра­няющим достоинство Церкви, но все же документом выражения «ло­яльности» советскому государству. Не стесненный такой целепо­ста­новкой епископ Василий Прилукский (Зеленцов), тоже находив­шийся в 1927 г. на Соловках, выступил с критикой Сергиевской "Декла­ра­ции". Священномученик Василий тоже ссыла­ется на собор­ный "отказ Всероссийской Право­славной Церкви вести впредь цер­ков­ную поли­тику в нашей стране" (Постановление Всерос­сий­ского Собора 2/15.08.1918) и поэто­му, пока новый Всероссийский Собор не отменит это правило, ни Патриарх, ни его Заместители или Место­блюстители и никто вообще в Русской Церкви "не имеет канони­ческого права назвать свою или чужую политику церковной, т.е. политикой Всерос­сийской Церкви, как религиозного учреждения (...) никто во Всерос­сийской Православной Церкви не может принуж­дать (прямо или кос­венно) церковными мерами другого члена Церкви примыкать к чьей-либо политике, хотя бы и патриаршей." Отсюда следует: "Политика же митрополита Сергия и его Синода, как и политика почившего Пат­риарха Тихона, как и политика Карловацкого Собора суть только личные и групповые политики, а не церковные политики и ни для кого не обязательны, и никто не имеет права канонического при­нуж­дать церковными мерами кого-либо примыкать к какой-либо из этих политик"[143].

Стоит прислушаться к св. новомуч. Василию, который выясняет ряд дополнительных граней возможного обвинения в «политике». Он подчеркивает, что после соборного определения от 2/15.08.1918 г. «престала существовать политика церковная, обязательная для всех членов Церви». Запрещено также заниматься политикой «от имени Церкви», чтобы не переносили ответ­ственность за свою или чужую политическую деятельность на Церковь. Запрещено вредить Церкви этой своей деятельностью. Следовательно церковному суду люди, занимающиеся той или иной политикой, могут быть привлечены только «за то, что намеренно употребили политику во зло Церкви, стали действовать в политике своей, как враги Церкви, а не как члены ее». Уничтожено принуж­дение к какой-либо политике. Отменена ответственность членов Церкви перед церковным судом за политиче­скую деятельность как таковую. Дальнейший ход мысли св. новому­ченика Василия более необычен: «(...) ведь дело идет о заграничных епископах нашей Цер­кви. А по Церковной правде, если даже Церковь ведет в каком-либо государстве церковную политику, то и тогда епи­скопы тойже Церкви, имеющие паству за границей этого государства, сохраняют за собой, в случае необходимости, ради правды Христовой, свободу политиче­ской деятельности другого направления, отличаю­щегося от направле­ния церковной политики упомянутого государ­ства». По его словам даже «сплошь и рядом», могут проявиться «об­стоятельвства, делаю­щие эту церковную политику совершенно не обязательной перед очами правды Христовой» (Пример: св. Николай Японский во время японской войны). Следовательно, «будет полней­шим произволом и насилием с канонической точки зрения подвергать церковно-судебному или церковно-административному взысканию заграничное духовенство за то, только, что оно ведет свою частную политику».

Итак, согласно этому рассуждению, групповые политики могут проявлять­ся как естественная часть человеческой, общест­вен­ной и церковной жизни. Важно, чтобы ни в коем случае эти групповые или личные политики не были навязываемы другим, а церковно караться они могут только лишь при доказанной злонамеренности их про­веде­ния во вред Церкви. В частности по вопросу о зарубежных архиереях: « (...) даже если бы собралось судить заграничных наших епископов, все наше епископское сословие – тогда, в силу постанов­ления Всерос­сийского Поместного Собора от 2-15 августа 18 г. заграничные наши епископы подлежали бы исключению из клира или другому какому-либо церковному, судебному или церковно-административному взы­сканию, только в том случае, если бы было осбстоятельно и ясно, как требуется церковно-судебными канонами доказано, что заграничные епископы в своей политической деятель­ности злонамеренно наносят вред Церкви, а не то, что стремят­ся помочь Церкви своей политиче­ской деятельностью „хотя бы неудачно и ошибочным путем“»[144].

Священномученик Василий вводит такие понятия как «Христова правда» и «благо Церкви». При его постановке вопроса уже не оста­ется места для игры с «аполитичностью» и/или «политиканством». Остается идти путем практики церковного правосознания. Но у совет­ской власти были совсем другие ценности и цели и, соответственно, другие «правила игры». В тот исторический момент речь шла не о таких тонкостях как границы дозволенности в Церкви тех или иных "групповых политик".

На этом фоне надо отметить, что Указ № 348 (349) не содержал канони­ческих прещений, отлучения или, как будет видно позже, даже угрозы церковным судом. Он содержал только административные последствия (роспуск ВЦУ), хотя советская власть постоянно доби­валась в отношении заграни­чных архиереев именно заочного суда и лишения сана[145].

Второй пункт Указа содержит еще однин чрезвычайно важный момент. В "пред­ложении" св. Патриарха была речь о "заграничных русских при­ходах". Согласно терминологии тех лет, понятие "загра­ничные при­ходы" не обозначало, как может казаться, все приходы за границей, а те приходы, которые были в подчинении Петроград­ского митропо­лита, т. е. на практике находящиеся в Запад­ной Европе. По­этому в патриаршем Указе от 26.03./08.04.1921, под­твер­ж­давшем назначение митр. Евлогия зарубежным ВЦУ на Западную Европу, ему поручались именно "Православные Русские Церкви в Западной Ев­ропе", а при присвоении архиеп. Евлогию 17/30.01.1922 звания ми­трополита Патриарх и Синод говорят о нем как о "заведывающем западно-европейскими русскими церквами"[146].

Заграничное ВЦУ к тому моменту не только ведало девятью епархиями, но и держало св. Патриарха в курсе о своих действиях. Митр. Евлогий, в частности, сообщал Патриарху Тихону о Карло­вац­ком Собо­ре, что к этому заграничному Собору привлекаются церков­ные силы "Латвии, Эстонии, Польши, Финляндии и даже Америки, Японии, Китая". Ограничивать видение св. Патриарха Тихона одной Западной Европой невозможно. Таким образом уже в патриаршем "пред­ложении" присутствует тот термино­логический прием, который был еще усилен постанов­лением, последовавшем обсуждению.

Св. Патриарх Тихон писал в своем "предложении": "заграничные русские приходы уже поручены попечению Вашего Преосвященства", т.е. митр. Евлогию. В «постановлении» это положение доведено до церковного абсурда следующим как бы уточнением: "за назначением тем же Управлением Вашего Преосвященства заведующим русскими право­славными церквами за границей, собственно для Высшего Цер­ковного Управления там не остается уже области, в которой оно могло бы проявить свою деятельность". Удовлетворяющая требова­ниям совет­ской власти формулировка, которая по внешнему своему виду касалась Русской Зарубежной Церкви в целом, на фоне реальной церковной терминологии создала такую бессмыслицу, из которой должен был напрашиваться вывод, что текст не выражает действи­тельной и полноценной воли Патриарха и Синода. Ведь если в тексте указывалось, что само заграничное ВЦУ назначило митр. Евлогия "заведующим русскими православными церквами за границей", то при предположении, что оно совершило это назначение касательно всех зарубежных храмов, остается лишь один вывод: зарубежное ВЦУ не только давно, но даже изначально (всем членам ВЦУ было известно, что назначение было произведено еще в Симферополе 02.10.1920) само себя сделало ненужным. Тогда непонятно, почему и с какой целью зарубежное ВЦУ появилось и все еще существует?.. Была ли эта путаница непонятной для пишущих и читающих Указ? В цер­ковно-историческом контексте двух предшествующих лет, при учете Постановления № 362, далекого от подобных странностей, такие фор­мулировки могли звучать убеди­тель­ными для несведущих, но для церковных участников обеих сторон они оказывались, как было ска­зано, целенаправленным абсурдом.

Впечатление сознательного затуманивания сути усиливается тем, что в Указе № 348 (349) речи нет о каком-либо расширении прав митр. Евлогия. Ему поручается только "представить соображение о порядке управления названными церквами", т.е. по прямому смыслу опять-таки исключительно западно-европейскими.

По мнению о. Георгия Митрофанова "руководство Русской Право­славной Церкви" якобы считало, что во временное управление митр. Евлогия должны были перейти и возникшие с конца 1920 г. приходы в балканских странах и Турции, "на постоянное управление которыми, не имея благословения Свят. Патриарха Тихона, претен­довало ВРЦУ за границей"[147]. Но Патриарх Тихон так смотреть на вещи не мог, ввиду им же данного подтверждения назначения загра­ничным ВЦУ архиепископа Анастасия на Турцию, а также ввиду док­ладов о деятельности зарубежного ВЦУ, по которым ему было из­вестно об отношениях этого управления к дальневосточным обла­стям или северно-африканским приходам и т.д. Патриарх Тихон как быв­ший архиерей С.-Американской епархии, упоминаемой также и в документах Всероссий­ского Собора, не только знал о ее существова­нии, но и предоставлял, как было уже показано, назначение архиерея на эту кафедру зарубежным архиереям. Наконец, если бы Указ № 348 (349) имел целью распространить власть митр. Евлогия на все церков­ное русское рассеяние, то в нем должны были содержаться указания касательно других заграничных Епархиальных Управлений, должен был бы быть оговорен их статус и характер отношений с митр. Евло­гием, должен был быть оговорен модус его поминовения на богослу­жениях. В Указе нет и намека на что-либо подобное.

В церков­ном законодатель­стве Российской Церкви вообще не была предусматрена полная ликвидация каких бы то ни было церков­ных учреждений Высшей церковной властью. Последняя могла отме­нять отдельные решения низших инстанций, в случае их незаконности или вредности для Церкви, она могла требовать пересмотра этих ре­шений, подвергать ответственности членов этих учреждений, если нарушен долг перед Церковью, потребовать перевыборов в случае каких бы то ни было нарушений церковной дисциплины, но не бо­лее[148].

Предварительный итог: либо Указ составлен безответственно и безграмотно, либо он составлен в таком виде умышленно. Первое представляется немыслимым, второе напрашивается из контекста.

Следующий, третий пункт Указа как будто касается привлечения к ответственности виновных лиц, но на деле этот третий пункт окон­ча­тельно характеризует документ как попытку уклонения от душащей руки богоборцев. Св. Патриарх писал в своем "предложении":

"3. Священному Синоду иметь суждение об ответственности (...)".

Синод же с Высшим Церковным Советом, обосновываясь видимо на другой, упоминаемой в "Деле" Патриарха Тихона резолюции, рас­тво­ряет это предложение Патриарха следующим образом:

"Для суждения о церковной ответственности некоторых духовных лиц (...) озаботить­ся получением необходимых для сего материалов".

Но и это еще не все. В вопросе «суждения о церковной ответ­ствен­ности» не назывались лица. Следовательно речь шла не о суде или суждении, а разве что о неком возможном предвари­тельном об­суж­де­нии. Наконец, эта тема в пункте 3 - м Постановления, растворя­лась где в неопределенности возможных сроков...

Высшая церковная инстанция Русской Церкви сумела в том во­просе, где ей это казалось необходимым, очень грамотно отметить, что среди этих неназванных "некоторых лиц" имеются епископы и посему следует "самое суждение (...) иметь по возобновлении нор­маль­ной деятельности Священного Синода". Эта формулировка о невозможности нормальной деятельности церковного руководства, в свою очередь, была для сведущих современников сигналом, призыва­ющим к применению Постановления № 362.

Четырьмя-пятью годами ранее, как писавшие, так и читавшие Указ № 348 (349) сидели рядом на Всероссийском Соборе, активно участвовали в выработке соборных правил. Могли они не заметить, что здесь фактически присутствовало обличение советской власти и обратное требование: если вы хотите, чтобы мы осудили заграничных архи­ереев, то об этом и речи быть не может без возобновления нор­маль­ной деятельности церковного руководства – а также, и тут сле­дует ссылка на Соборные Правила о требуемом количестве членов Синода: "при полном, указанном в Соборных Правилах числе его членов". Тем самым подчеркивалась первоочередность соборных правил по сравнению с другими документами, изданными в других обстоятельствах, как например данный Указ. Синод был представлен в тот момент 2 - 3 епископами и не большим количеством лиц из Выс­шиего Церковного Совета. Можно было и с этой точки зрения поста­вить под вопрос законность данного документа. Иначе говоря, Указ № 348 (349) содержал явный отвод требований советской власти и даже предъявление претензий к ней.

Власть поняла этот отказ: "Соединенное же собрание, приняв эту резолюцию ТИХОНА к сведению, вынесло постановление войти в обсуж­дение деятельности виновников Собора с преданием их церков­ному суду [это преувеличение, о церковном суде речи не было -- H.A.] по восстановлении нормальной жизни Российского Синода. Факти­чески это означало отказ от всякого расследования и лицемерную от­пис­ку (...)"[149].

Надо оценить все искусство написания такого безподобного в на­шей общей церковной истории документа, Указа 348 (349), который обдумывался ввиду все туже затягивающейся петли вокруг Высшего Церковного Управления в Москве не в последний момент – ведь "ре­зо­люция" Патриарха и вопросы, отобразившиеся в его "предложении" обду­мывались не только св. Патриархом Тихоном, но и его спод­виж­ни­ками уже задолго до издания Указа. Интересно также, как обра­ща­ет­ся с этим шедевром прот. Владислав Цыпин, историк достаточно официально пред­став­ля­ющий Москов­скую Патриархию. Даже еще в 1997 г. он приводит пат­ри­аршее "предложение" дословно и полностью называя его "указом Свя­тейшего Патриарха Тихона"[150]. И таким обра­зом, вместе с дейст­ви­тель­ным «постановлением» второй половины Ука­за, начинающемся со слов «По обсуждении изложенного предло­же­ния Святей­шего Пат­ри­арха постановлено:» и т. д., у прот. В. Цы­пи­на исчезла одна исто­ри­чес­кая реальность и явилась некая иная...

Успехом богоборческой советской власти, а также лично тов. Е. А. Тучкова, который позже удостоился награды за раскол заграничной Русской Церкви, Указ № 348 (349) стал только благодаря пропаган­дист­скому использованию его.

Этому в свое время очень поспособствовала линия поведе­ния митр. Евлогия.

Реакция зарубежных архиереев на Указ № 348 (349)

Указ № 349 поначалу "ошеломил" митр. Евлогия, как сказано в воспоминаниях, изложенных по его рассказам[151]. Владыка Евлогий написал митр. Антонию письмо и приложил копию Указа, не зная, что другая копия за № 348 была уже послана из Москвы митр. Антонию. Ответная телеграмма гласившая, что «волю Патриарха надо испол­нить», и приглашавшая митр. Евлогия приехать немедленно, приво­дит­ся мемуаристом. Но далее в изложении недостает двух моментов, могу­щих пролить несколько иной свет на описываемые события:

1) Отсутствует текст упоминаемого письма к митр. Антонию,

2) Отсутствует Постановление № 362, которое сыграло решаю­щую при учреждении Архиерейского Собора и Синода, в чем принял участие митр. Евлогий.

Мемуары отображают то, как митр. Евлогий стал впоследствии по-своему трактовать Указ № 349 и обосновывать свой отдельный путь мнимо дарованными лично ему, как будто опять же лично св. Патриархом Тихоном, очень широко понимаемыми, правами. (Здесь возникает параллель с митр. Сергием, о чем пойдет речь ниже). Все это говорит о недостаточном сознании церковных правил в тех цер­ковно-общественных эмигрантских кругах, которые толкали митр. Евлогия на путь отделения. Вскоре митр. Евлогий даже вплоть до лжесвидетельства стал отрицать действие Постановления № 362.

Но в день получения Указа № 349 митр. Евлогий написал митр. Антонию: "Указ этот поразил меня своей неожидан­ностью и прямо ошеломляет представлением той страшной смуты, которую он может внести в нашу церковную жизнь. Несомнен­но он дан под давлением большевиков. Я за этим документом никакой обязательной силы не признаю, хотя бы он был действительно написан и подписан патриар­хом [Указ подписан членом Священного Синода Фаддеем, архиепи­скопом Астраханским (Успенским) - H.A.]. Документ этот имеет ха­рактер политический, а не церковный. Вне пределов советского госу­дарства он не имеет значения ни для кого и нигде"[152].

Письмо свидетельствует о том, что митр. Евлогий в тот момент видел опасность церковной разрухи и считал необходимым сохранить целостность Русской Зарубежной Церкви. Однако, он вскоре начал изменять свое мнение об Указе № 349 и дистанцироваться от Архие­рейского Синода и Собора. Игнорируя Постанов­ление № 362, вполне допускавшее организацию митрополичьих округов, митр. Евлогий стал ссылаться на патриаршие Указы, касающиеся лично его, и на Указ № 349, как будто предоставивший ему особые права. В пункте 3 принятого Собором 1923 г. положения об автономном Западно-Евро­пейском митрополи­чьем округе, митр. Евлогий еще признавал, что аппеляционные судебные дела, замещения епископ­ских кафедр и под. восходят на разрешение Синода, признавал и компетенцию Собора[153]. А в своих представлениях св. Патриарху Тихону он уже, хотя и безус­пешно, искал расширения своей архиерейской власти на другие об­ласти (см. выше). Впоследствии митр. Сергий, действи­тель­но, по­пытался расширить власть митр. Евлогия на Дальний Восток, но и это осталось безуспешным, ввиду того, что дальневосточный епископат крепко держался зарубежного Архиерейского Синода.

Но летом 1922 г. митр. Евлогий еще не знал, каким путем он пой­дет.

Невозможно согласиться с мнениемм, что преобразование загра­ни­чного ВЦУ в Архиерейский Синод на основе Постановления № 362 от 1920 г. при создании Архиерейского Собора всего лишь уловка (Прот. В. Цыпин, свящ. Г. Митрофанов и др.). На самом деле в тот момент русские епископы за границей проявили, с участием митр. Евлогия, ответственный канонический подход к церковной жизни в зарубежье. Ломать под косвенным давлением богоборческой власти и в угоду ей церковную жизнь не имело никакого смысла. Не следовало также и отягощать положе­ние св. Патриарха и церковного руковод­ства в России. Поэтому ВЦУ все же было распущено, хотя отсутство­вали канонические основания для такого шага и теорети­чески можно было обойтись без роспуска, например, оспорив Указ № 348 (349) и предоставив дело будущему Собору. По всем данным именно под влиянием архиепископа Анастасия (Грибанов­ского), прибывшего из Константинополя 2 сентября 1922, было при­нято решение, распустив ВЦУ, обратиться к Постановлению № 362.

Высшее Русское Церковное Управление Заграницей в соединен­ном присутствии Российского Заграничного Синода и Цер­ков­ного Совета 17/30.05.1922 имели суждение об аресте св. Патриарха Тихона и прочих событиях церковной жизни в России. Последовали усилен­ное молитвенное предстояние, письма заступничества за аресто­ван­ного Патриарха, и разъяснительная кампания против обнов­ленцев, обращенная внутрь Русской Церкви и других Православных Церквей и ко внешним[154].

На заседании 1 сентября 1922 (н. ст.) слушались доклады секре­таря ВЦУ Е. И. Махароблидзе и члена Церковного Совета ген. Н. С. Батюшина. Поначалу было решено принять Указ 347 к исполнению, однако в силу обстоятельств лишь "по установлении в России закон­ного церковного управления и возвращении к управлению Церковью Св. Патриарха, которому доложить о создавшемся положении, прося его разъяснений и указаний и ожидать его свободного волеизъяв­ле­ния". Кроме того было признано "необходимым озаботиться немед­лен­ным созывом нового Всезаграничного Церковного Собора для обсуждения создавшегося положения". В тексте решения отмечаются "неясности сего указа и несогласованность его с предыдущими", в результате чего возникают "различные толкования его", так, что можно прийти к убеждению, что "Св. Патриарх совершенно не пред­ставляет положения заграничной Церкви", ввиду того, что речь всего лишь о "заграничных приходах", в то время как в ведении зарубеж­ного ВЦУ состоит 9 епархий. Организовать новую церковную власть - чрезвычайно трудно, "указ же Высокопреосвященному митрополиту Евлогию никаких новых полномочий не дает, а лишь сохраняет за ним (и то лишь временно) управление теми заграничными приходами, коими он управляет, т.е. в Западной Европе". Отмечены как арест св. Патриарха и дезорганизация церковной власти в России, серьезно угрожающая Русской Церкви, так и то, что указ "несомненно написан под давлением большевиков и врагов Церкви". За продолжение дея­тельности ВЦУ высказалось 11 участников заседания, 2 голоса против подали митр. Евлогий и еп. Веньямин (Федченко). Митр. Евлогий был за скорейший созыв Собора при роспуске ВЦУ, а еп. Веньямин требо­вал "передачи полноты высшей церковной власти владыке митропо­литу Евлогию"[155].

По прибытии митр. Анастасия и втори­чного заседания, однако, бы­ло вынесено новое решение, упраздняющее зарубежное ВЦУ и пред­оставляющее Всезаграничному Собору, намечаемому на 21.11.1922, организацию новой Высшей Церковной Власти. Пункт 3 обосновывает это решение Постановлением № 362:

"Ввиду нарушения деятельности Высшей Всероссийской Цер­ков­ной Власти и в целях сохранения правопреемства Высшей Церков­ной Власти, на основании постановления Святейшего Патриарха Все­рос­сий­ского и Священного при нем Синода, в соединенном присут­ствии Высшего Церковного Совета от Ноября 1920 года, о пре­подании пра­вил касательно организации Высшей Церковной Власти в случае на­рушения или прекращения деятельности Св. Патриарха и высших церковных органов, образовать Временный Священный Архиерей­ский Синод Русской Православной Церкви заграницей, с обязатель­ным участием митрополита Евлогия, каковому Синоду и передать все права и полномочия Русского Высшего Церковного Управления за­границей".

Синод должен был состоять из пяти членов (которые были на том же заседании и избраны) и впоследствии озаботиться созывом Рус­ского Всезаграничного Церковного Собора. Председательствую­щим был признан митр. Антоний, а заместителем митр. Евлогий, который за председательствующего подписал Указ № 1, в котором при­води­лось решение о закрытии ВЦУ, создании временного Архи­ерей­ского Синода и предстоящем созыве Всезарубежного Собора. Этот предпо­лагаемый Собор откладывался поначалу по чисто техни­ческим при­чинам, а вскоре и ввиду нарастающих разногласий с митр. Евлогием, которые были связаны не только с местом его проведения.

Из мемуаров митр. Евлогия видно, что точка зрения епископа Веньямина впоследствии возобладала в представлениях митр. Евло­гия. В "Воспоминаниях" речь о его полномочиях как "главы Право­славной Русской Церкви за-границей", и что он "мог бы (и даже дол­жен был) сосредоточить в своих руках всю полноту власти"[156]. И сколь мало ни доверять изложению Т. Манухиной этих мемуаров, но о том же пишет и митр. Антоний:

"Вы постоянно позволяли себе сноситься с органами и долж­ност­ными лицами, подведомыми Архиерейскому Синоду и дру­гим правя­щим Архиереям помимо них. Вы позволяли себе выступать с церков­ными посланиями в качестве Главы Заграничной Церкви, не будучи уполномочены на это и не будучи признаны Епископатом. Вы делали распоряжения обще-церковного характера, не входя в соглаше­ние с Высшей Церковной Властью. И все это вопреки даже поста­новле­ниям того же Собора 1923 года, на которые в данном случае Вы ссылае­тесь"[157].

В последующем списке таких нарушений речь о ряде проблем ка­сательно Церкви в Финляндии, имевшей своего архиепископа с пра­вами автономии еще с 1918 года, а также Австралии и, наконец, о стремлении митр. Евлогия в обход Синода получить от св. Патриарха Тихона права на Миссию в Иерусалиме и вообще добиться оконча­тельного закрытия Архиерейского Синода. Суть конфликта была в том, что в то время как митр. Антоний и зарубежный Синод основы­вали свое понимание соборности на Постановлении № 362, митр. Евлогии толковал Указ № 348 (349) как предоставляющий ему едино­лично права управления всей зарубежной частью Русской Церкви. Постановление № 362 он считал для себя недействительным и по­этому выступал, намеренно снижая его значение.

Выше упоминалось, что эта борьба привела митр. Евлогия ко лжесвидетельству. В своем "Обращении к пастве" от 6/19 августа 1926 г. он утверждал, будто преды­дущие соборы 1922, 1923 и 1924 "всегда исходили из Указа от 22 апреля - 5 мая 1922 года, как основоположи­тель­ного, давшего им бытие". Далее митр. Евлогии утверждал, что Указ № 349 "намеренно замалчивается и выдвигается новоизмыш­ленная несостоятельная теория, будто бы и заграничный Собор и Си­нод созданы по инициативе старейшего Митрополита Антония на основании Патриаршего Указа от 20 ноября 1920 года № 362, и не нуждаются в утверждении свыше". Но еще удивительнее заключение: "Искусственность этой теории видна уже из того, что она доселе была неизвестна и теперь выдвигается впервые"[158].

С полным правом митр. Антоний напомнил митр. Евлогию о тек­сте постановления в Сермских Карловцах от 2 сентября 1922 года. Он только не указал на то, что митр. Евлогии сам подписал это решение. И как уже было показано, в 1922 году на канонической почве Поста­новления № 362 стояли как св. Патриарх Тихон, так и митр. Агафан­гел в России, затем зарубежные епископы (включая митр. Евлогия) в сентябре, а в октябре также и Экзарх Украины, митр. Михаил (Ерма­ков), хотя этот его шаг потом был превратно украинскими автокефа­листами...

Вне всякой полемики, решения зарубежных русских епископов, принятые после тщательного обсуждения вполне соборно в сентябре 1922 г. соответствовали общецерковной ситуации во всецелой Право­славной Российской Церкви, и это свидетельствует - при полноценном рас­смотрении исторического контекста - об оправданности этих реше­ний. Кстати, именно в этот исторический момент из церковных управ­ле­ний исчез Церковный Совет, институционно включавший в себя и мирян[159]. Это положение сохраняется до сего дня как в России, так и в зарубежье.

6. Соборность и единоличное начало в свете Постановления № 362

У митр. Сергия, подобно как и у митр. Евлогия, главенствует еди­ноличное начало понимания церковной власти. Каждый из них заяв­лял, что возглавление российской или же, соответственно, зарубежной части Русской Церкви было поручено именно ему. Митр. Сергий ссы­лался на завещание митр. Петра и игнорировал пред­ставления своего первоиерарха. Митр. Евлогий противопоставлял "волю Патриарха Тихона" зарубежному Архиерейскому Собору и Синоду, участником которых был до того как покинул Собор, и считал, что св. Патриарх Тихон «полноту церковной власти за рубежом вручил мне (со ссылкой на Указ № 349)[160].

В "Обращении к пастве" (1926), митр. Евлогий трактовал Указ № 349 в том смысле, что "предложено мне организовать новое управле­ние по другому плану"[161], т. е. ему предоставлены единоличные учре­ди­тельные права. Но если в Указе № 349 за митр. Евлогием временно сохраняется управление "русскими заграничными приходами", то ему же пору­чается "представить соображение о порядке управления на­зван­ными церквами"[162], т.е. теми, которые уже были ранее поручены ему тем же зарубежным Высшим Церковным Управ­лением (как даже специально упоминается в Указе № 348 (349), пункт 2). Внутренняя «нелогичность» Указа № 348 (349), составляющая его особенность, при желании игнорировать сложный контекст могла и начала рабо­тать в пользу того, кто заявлял (мнимые) единоличные права, уже не сообразуясь с требованиями собор­ности, выраженными в Постанов­лении № 362. Можно было бы говорить о конфликте в иерархии этих двух Постановлений, если бы этот вопрос кого-нибудь интересовал. Но выяснения не требовалось. Вопрос был лишь в том, как обойти более авторитетное Постановление № 362, более объемлющее и менее сомни­тельным путем при полном законном составе Московского ВЦУ возникшее.

В этом смысле путь митр. Евлогия внутренне сообразен пути митр. Сергия. Оба выбрали свой особый путь, оставляя в стороне Поста­новление № 362 или – редко – выступая против его применения. В результате данное Постановление тонуло в полемике, уводящей от существа дела, а затем практически совсем исчезло из современного канонического сознания, на радость врагов Церкви.

Яркое отличие Св. Патриарха Тихона от выше­упо­мя­нутых двух иерархов видится в том, что он мыслил о себе и своем пастырстве, последовательно придер­жи­ваясь границ, поставленных соборностью духовно-правового пространства Русской Церкви.

Апостольское правило 34 гласит: "Епископамъ всякаго народа по­до­ба­етъ знати перваго въ нихъ, и признавати его яко главу, и ничего превышающаго ихъ власть не творити безъ его разсужденiя: творити же каждому только то, что касается до его епархiи, и до местъ к ней принадлежащихъ. Но и первый ничего да не творитъ безъ разсужденiя всехъ. Ибо тако будетъ единомыслiе и прославится Богъ..."[163].

Это правило выражает принцип соборности в Церкви, по кото­рому дела общецерковного значения восходят к Собору епископов. Митр. Сергий и митр. Евлогий рас­сматри­вали свои действия как пра­вомочные, однако другие епископы видели в присвоении ими себе таких прав узурпацию. Всеобъемлющей инстанции, которая могла бы решать возникшие в связи с этим вопросы, т. е. Всероссийского Со­бора, не было. Приходилось решать их на тех путях, которые были доступны.

О дальнейших путях Русской Зарубежной Церкви – 1930 - е годы

В зарубежье была свобода, и хотя Архиерейский Собор наложил прещения на митр. Евлогия и его викариев, противостояние все же по­сто­янно смягчалось целым рядом факторов при соседстве в церковной жизни диаспоры. Кроме того, имело место известное примирение между митрополитами Антонием и Евлогием, даже если попытки объединения не увенчались успехом. Архиепи­ско­пы Русской Зару­беж­ной Церкви Анастасий и Серафим Финлянд­ский и Западно-Евро­пейский сослужили, например, с митр. Евлогием в середине мая 1935 г. в Лондоне на молебнах и литургии по поводу преследования Церкви в России[164]. Вообще, между соседствующими церковными образованиями ("юрисдикциями"), в зависимости от мест­ных условий, личных отношений, а также общественно-политического положения существующие проблемы либо обострялись, либо смягчались.

Например, епископ Тихон (Лященко), бывший архимандрит по­соль­ской церкви в Софии/Болгария, рукоположенный по просьбе митр. Евлогия викарным епископом, а после ухода из Русской Зару­бежной Церкви митрополита Евлогия возглавлявший Герман­скую Епархию РПЦЗ, вообще будучи по характеру человеком резким, крайне нагнетал атмосферу своим отношением к «евлогианам». Ввиду того, что как раз в 1935-1938 годы в Германии оформлялся юриди­ческий статус епархии, Синоду в Карловцах потребовалось в этой, и без того достаточно сложной, обстановке немало времени, чтобы оконча­тельно разрешить этот вопрос заменой епископа Тихона. Но и после того епископ Тихон ездил в Германию, самоволь­но задержи­вался там вплоть до нарушения паспортного режима и создавал сво­ему преемнику множество проблем[165].

Для подхода Русской Зарубежной Церкви к вопросу церковной законности характерны два постановления Архиерейского Собора 16/29.08.1938 г. С одной стороны, речь шла о сослужении с «евлоги­анами», а также с польской, литовской и латвийской церквами: "Архи­ерей­ский Собор имеет фактическое общение с нынешней иерархией отделившихся от Российской Церкви ее частями, считая однако их отделение неканоничным, пока то не решит Всероссийская Церковная Власть в свободных условиях"[166]. С другой стороны было принято решение "О сослужении с духовенством, находящимся в юрисдикции м. Сергия и его Синода. Митрополит Анастасий указывает, что духо­венство, прибывающее из России, состоявшее в названной юрисдик­ции, допускается сразу к молитвенному общению и приводит мнение Митрополита Казанского Кирилла в напечатанном в Церковной Жизни его послании, что грех Митрополита Сергия не простирается на подведомственное ему духовенство. ПОСТАНОВИЛИ: Признать, что не имеется препятствий к молитвенному общению и сослужению с духовенством митрополита Сергия"[167]. Несмотря на то, что митр. Евлогий откололся именно от Русской Зарубежной Церкви и пре­ще­ния были наложены ее же Архиерейским Собором, он здесь все же рассматривается в ключе всецелой Российской Церкви, как бы на­равне с другими церковными образованиями, объявившими свою автокефалию с помощью Константинопольского патриарха. В поста­нов­лении о духовенстве, подчиненном митр. Сергию, формулировки не достаточно ясны. Речь здесь видимо не о постоянной практике сослужения, а об отсутствии ограничений при приеме прибывавшего, вероятнее всего из Прибалтики (бывшей России), духовенства, состо­явшего ранее в подчинении Московской Патриархии.

Далее следует отметить "Соглашение", которое архиеп. Серафим (Ладе) заключил 03.11.1939 с викарием митр. Евлогия, епископом Сергием Пражским (Королевым). Согласно этому соглашению при­соединение евлогианских приходов к Русской православной Епархии Епископа Берлинского и Германского происходило при сохранении их самостоятельности во внутрицерковной жизни и подчинении епи­скопу Сергию. Здесь было оговорено, что юрисдикционная связь епи­скопа Сергия, духовенства и общин с митр. Евлогием "остается не­прикосновенной". В случае организации "Совета Епископов Право­славной Церкви в Германии (включая Протекторат)" епископ Сергий должен был стать "полноправным членом этого совета"[168]. Таким образом, непримиримое отношение к "евлогианам" епископа Берлин­ского Тихона (Лященко) ушло в прошлое, и на деле обе "юрис­дикции" слились в общем усилии пастырского окормления в Германии и на занятых немцами территориях, в первую очередь окормления русских военнопленных и "остовцев" (восточной рабсилы)[169]. Точно в том же духе происходило впоследствии общение с автономными Украинской и Белорусской Церквами. В случае белорусского епископата надо сказать, что он осмыслял свою автономно согласно Постановлению № 362[170]. Большинство епископов этих автономных Церквей по оконча­нии войны вошли в состав Архиерей­ского Собора Русской Зарубеж­ной Церкви[171].

Руководство Русской Зарубежной Церкви видело свою церковную от­вет­ственность в духе Постановления № 362, и посему не было склон­но присваивать себе какие-то исключительные права.

В своем ином видении внутрицерковного положения русские за­рубежные архиереи Русской Зарубежной Церкви были вполне едино­мысленны со священномучеником Кириллом - с одной стороны в вопросе единоличного возглавления Церкви, строго держась закон­ного Первоиерарха, митр. Петра Крутицкого, и определяя деятель­ность митр. Сергия как узурпацию, а с другой стороны равно и в во­про­се соборности, его основ и перспектив в свете правил Россий­ской Поместной Церкви, и не в последнюю очередь Постановления № 362.

Пути Московской Патриархии – 1930-е годы

Московская Патриархия Постановлением № 1864 от 06.08.1929 приравнивала оппозицию митр. Сергию к обновленцам и гри­горь­ев­цам. Требовалось восполнять крещение миропомазанием и навершать браки. "Умерших в обновленчестве и в указан­ных расколах не следует хотя бы и по усиленной просьбе родственников отпевать, как и не следует совершать по них и заупокойную литургию. Разре­шать только проводы на кладбище с пением «Святый Боже»"[172].

Священномученик Кирилл резко критиковал митр. Сергия по этому поводу: «Не забудьте, что вражду такую Вы создаете своим синодским постановлением главным образом с теми, кто за время существования обновленчества разных призывов своим православным чутьем, не зная писаных законов, безошибочно определяли подлин­ную церковную правду и возвращали к ней самих пастырей, пошат­нув­шихся было на своей церковной стезе, вследствие книжнического пользования писанными церковными правилами[173] (...) Происходит это от того, конечно, что отрицательное отношение к Вашей деятель­ности по управлению церковному Вы с Синодом воспринимаете как отрицание самой Церкви, Ее таинств и всей Ее святыни».[174]

Эти установки преемственно и истори­чески все глубже укореня­лись в Московской Патриархии, отражаясь и в радикализации других течений русского Православия. До сего дня этот процесс ослож­няет обретение единства в Русской Церкви.

Нельзя отказать митр. Сергию в ясности понимания последствий тогдашнего развития. Говоря, что не стоит учинять «из-за этих недо­стат­ков раскол и каждой стороне отдельно ждать Собора», он под­черкивал: «Недостатки организации Собору всегда легко исправить, раз не потеряно благодатное преемство, но соединить расколовшихся иногда невозможно без чрезвычайного воздействия благодати Бо­жией... и сам ушедший не желает возвращаться без первой одежды и перстня на руку, и старший брат его ревнует, как бы не оказаться ему уравненным с возвратившимся». Но здесь же митр. Сергий пере­шел в наступление и стал угрожать церковными санкциями[175].

Ссылаясь на будущий Собор митр. Сергий фактически предлагал от­казать­ся от выяснения вопросов (для него уже и без того ясных) безпрекословно передать кормило церковной власти лично ему.

В ответ на предложение митр. Сергия, не протестуя и не отла­га­ясь ожидать Собора, священномученик Кирилл напомнил митр. Сергию его соб­ствен­ную формулировку по поводу благовре­мен­ности отмены клятв Собо­ра 1667 года: «Вы вместе с Синодом признаете, что "ожи­дать для этого нового Поместного Собора равносильно почти отказу от реше­ния вопроса". Значит к такому отказу Вы и призываете меня пред­ло­же­нием ждать соборного решения, чтобы, таким образом, не мешать врастанию в церковную жизнь незаконного порядка, для на­копления за ним такой давности, при которой возможность существо­вания какого-либо другого церковного строя станет уже преда­нием»[176].

По забвению действительной роли Постановления № 362, даже такого "предания" практически уже не сохранилось, что затрудняет восстановление соборного строя в Русской Церкви.

Касательно же единоличного возглавления Церкви святитель Ки­рилл напомнил митр. Сергию его же собственные слова в письме митр. Агафангелу, что «безусловно преемником Патриарха назнача­ется там [в завещательном указании о Местоблюстителе - H.A.] один митрополит Кирилл»[177], а также и то, что митр. Петр, когда собирался из тюрьмы передать местоблюстительство митр. Агафангелу (19.12.1926), обусловил это, предполагая выяснить вопрос об оконча­тельной передаче местоблюстительских прав по возвращении митр. Кирилла из ссылки[178]. Можно напомнить и еще одно высказывание на ту же тему митр. Сергия, тоже к митр. Агафангелу:

"Впрочем, завещание Святейшего, хотя оно уже и использовано для своей цели (Местоблюстителя мы имеем) и теперь не утратило для нас своей нравственной, а пожалуй, и канонически обязательной силы. И если почему-либо митрополит Петр оставит должность Место­блюстителя, наши взоры, естественно обратятся к кандидатам, указанным в завещании, т.е. к митрополиту Кириллу [Смирнову], а потом и к Вашему Высокопреосвященству. Это свое мнение я выра­жал уже письменно и раньше. Могу сказать, что таково же указание и митрополита Петра". Также и в случае гражданского осуждения и лишения митр. Петра должности Местоблюстителя, митр. Агафангел, согласно митр. Сергию, должен рассматриваться "вторым после ми­трополита Кирилла кандидатом в Местоблюстители Патриаршего Престола"[179].

Ссылка в устах митр. Сергия на каноническую обязательность патриаршего завещания, а также на имеющееся соответ­ствующее ука­за­ние митр. Петра, разительно контрастирует с образом действий митр. Сергия не только в при­сво­ении себе местоблюстительских прав, но и по отношению к митр. Кириллу. Мы увидим, что первый канди­дат в Местоблюстители, митр. Кирилл, запрещается в священно­слу­жении митр. Сергием за иное видение прав Заместителя, т. е. взаимо­отношений едино­личного и соборного принципа управления Церко­вью при сохранении церковной преемственности.

Соборность и преемственность церковной власти в восприятии митр. Кирилла - роль Постановления № 362

Если митр. Кирилл не соглашался предоставить церковную власть Митр. Сергию, то при этом он, в отличие от митр. Сергия, не ставил сам себя в положение претендента на таковую власть. Даже если он признавался, что ему в свое время было не до конца понятным, по­чему его "отсутствие в Москве могло быть пре­пят­ствием к исполне­нию обязанностей патриаршего местоблюсти­теля", то, тем не менее, он безпрекословно и именно "с любовию" принял решение россий­ского епископата поставить митр. Петра Местоблюстителем[180].

Вполне согласно с этим священномученик Кирилл в январе 1934 г. рассуждал о возможных перспективах единоличного возглавления Русской Церкви, о применении соборных правил, т. е. Постановления № 362, супротив деяний митр. Сергия:

«Его грех в превышении власти, и Православный епископат не должен был признавать такую его власть и, убедившись, что митр. Сергий правит Церковью без руководства митр. Петра, должен был управ­ляться по силе патриаршего указа 7/20.11.1920 г., готовясь дать от­чет в своей деятельности митрополиту Петру или Собору. Если до Со­бора Местоблюститель умирает, то необходимо снова обратиться к патри­аршему завещанию и в правах Местоблюстителя признать од­ного из оставшихся в живых, указанных в патриаршем завещании иерархов. Если ни одного в живых не окажется, то действие завеща­ния окончилось и Церковь сама собою переходит на управление по патриаршему указу 7/20.11.1920 г. и общими усилиями епископата осуществляется созыв Собора для выбора Патриарха. Поэтому, только после смерти митрополита Петра или его законного удаления [„по церковному суду“, см. выше в том же письме – Н. А.], я нахожу для себя не только возможным, но и обязательным активное вмешатель­ство в общее церковное управление Русской Церковью.

Дотоле же иерархи, признающие своим Первоиерархом митр. Петра, возносящие его имя по чину за богослужением и не признаю­щие законной преемственности Сергиева управления [к таковым от­носились и архиереи Русской Зарубежной Церкви - H.A.], могут суще­ствовать до суда соборного параллельно с признающими; выгнанные из своих епархий - духовно руководя теми единицами, какие при­знают их своими архипастырями, а невыгнанные - руководя духовной жизнью всей своей епархии, всячески поддерживая взаимную связь и церковное единение»[181].

Вскоре после этого, в феврале того же 1934 - го года, св. Кирилл еще раз писал о значении Постановления № 362 для сохранения ис­тинной соборности Русской Православной Церкви:

«Потому со смертью всех троих завещанием указанных канди­да­тов, завещание Св. Тихона теряет силу и церковное управление сози­дается на основе указа 7 (20) ноября 1920 г. Тем же указом необ­хо­димо руководствоваться и при временной невозможности сношения с лицом, несущим в силу завещания достоинство церковного центра, что и должно иметь место в переживаемый церковно-исторический момент»[182].

Уже в своих показаниях на следствии 26.02.1930 г. митр. Кирилл развивал по поводу григорьевского раскола следующую мысль, кото­рую затем применял и к митр. Сергию (см. ниже), рассматривая их как бы наравне, что видно и позже в его последнем известном нам письме от марта 1937 года, где он говорил о "затее м. Сергия"[183]. Подслед­ственный священномученик Кирилл рассуждал так: "Если бы архиеп. Григорий объявлял свой В. В. Ц. С. органом управления не для всей Русской Церкви, а лишь для тех епархий, законные архиереи коих находятся с ним в общении, то его Совет мог бы находить оправдание своему существованию в патриаршем указе об автономии на местах при невозможности отношений с церковным центром [Постановление № 362 - Н. А.], но для этого необходимо было, чтобы под таким углом зрения был учрежден Совет при самом своем зарождении". Иначе же, подчеркивал Святитель, требуется покаяние с отказом от данной "за­теи" и принятие архиеп. Григория в молитвенное общение самим Первоиерархом, митр. Петром[184].

Письмо от 15/28 июля (1933?) по предположению приписываемое в книге Л. Регельсона как митр. Кириллу, так и митр. Иосифу (Петро­вых)[185], содержит чрезвычайно выжные для данного исследова­ния мысли. Автор, по всей вероятности митр. Кирилл, обращается к митр. Сергию:

"Только отказавшись от своего домысла о тожественности полно­мочий Местоблюстителя и его Заместителя, обратившись под руково­дство патриаршего указа от 7/20 ноября 1920 г. и призвавши к тому же единомысленных с Вами архипастырей, возможете Вы воз­вратить Русской Церкви Ее каноническое благополучие".

Предшествующая аргументация в этом письме перекликает­ся с вышеприведенными положениями митр. Кирилла. Вот она:

«Лишившись возможности таких [деловых - Н. А.] сношений с окончанием „дела митр. Петра“, Вы автоматически становились в по­ложение остальных своих собратий к руководству в церковной жизни патриаршим указом 7/20 ноября 1920 г., изданным именно на слу­чай возникновения невозможности сношений с действительным церков­ным центром и остающимся в составе действующего права Русской Православной Церкви. Если бы по силе сего указа некоторые архи­пастыри обратились к братскому руководству Вашему, ценя Вашу просвещенность, долголетний опыт и архипастырскую мудрость, то нельзя было бы возражать что-нибудь против такого добро­вольного объединения. Если бы для удобства сношений и под­держания едино­образия епархиальной жизни Вы с объединившимися архи­пастырями учредили для своей группы нечто вроде Синода, но при этом не пре­тендовали бы на обязательность принимаемых Вами решений для всей Русской Церкви, нельзя было бы возражать против такого учре­ждения. Тогда не понадобилось бы Вам обременять совесть Вашу обильными прещениями и запрещениями. Все, и объединившиеся под братским руководством Вашим, и замедлившие с таким объедине­нием, по-прежнему оставались бы в каноническом и литургическом единении под затруднительным хотя, но отнюдь не утратившим своей реальности каноническим главенством своего Первоиерарха митр. Петра»[186].

В этих словах дышит дух той церковной свободы Русской Церкви, которая не подклонялась под ярмо врагов Христа.

Преемственность церковной власти в восприятии Русской Зарубежной Церкви – 1930-е годы

Со стороны Русской Зарубежной Церкви главенство митр. Петра безоговорочно признавалось. Новая ситуация возникла лишь тогда, когда стало известно о кончине священномученика Петра. Сперва это была целенаправленная дезинформация, ложь, подвигшая митр. Сер­гия к присвоению местоблюстительства (см. выше, декабрь 1936), а 10 октября 1937 митрополит Петр был действительно расстрелян и Рус­ская Церковь на деле лишилась своего законного главы.

В декабре 1937 г. Архиерейский Собор Русской Зарубежной Церкви признал притязания митр. Сергия на возглавление Русской Церкви незаконными. Законным Первоиерархом был признан митр. Кирилл (о том что он был расстрелян 7/20 ноября 1937 года не было известно до начала 90 - х годов). Обсуждение вопроса о Место­блюсти­теле, естественно, началось вскоре после того, как митр. Сергий при­своил себе титул Местоблюстителя. После подтверждения известия (ложного) о кончине митр. Петра, Архиерейский Синод Русской Зару­бежной Церкви уже имел соответствующее суждение от 30.03/12.04.1937 о митр. Кирилле как законном возглавителе Россий­ской Церкви на основе канонической справки Правителя Дел Сино­дальной Канцелярии, гр. Ю. П. Граббе (будущему епископу Григо­рию), которая была дана на отзыв проф. С. Троицкому, в свою очередь поддержавшему заключе­ние секретаря Синода.

С. Троицкий в своем отзыве от 11.04.1937 г. под­черкнул, что сам митр. Сергий в свое время признавал юриди­ческую аксиому, что пол­но­мочия заместителя уходят вместе с замеща­емым, а посему «в долж­ность местоблюстителя авто­матически „ео ipso“ вступает Митропо­лит Кирилл».

Было ли «Завещание» митр. Петра на случай смерти уже из­вестно? Оно очевидно еще не было опубликовано. В том ключе, в котором рассматривал этот вопрос митр. Кирилл, который ограничи­вал правомочность завещательного распоряжения Патри­архом Тихо­ном, С. Троицкий вопрос не ставил. В «Завещании» митр. Петра, од­нако, шла речь о том, что в случае невозможности назван­ным Патри­архом Тихоном и им самим лицам исполнять свои обязанности, права Патриаршего Местоблюстителя переходят митр. Сергию. С. Троиц­кий, видимо не зная об этом «Завещании», уже высказался против возможного возражения, что при невозможности митр. Кириллу всту­пить в местоблюстительские права надо ради сохранения адми­ни­стративного единства Русской Церкви признавать и поми­нать в каче­стве Местоблюстителя митр. Сергия. «Не обладание правом зависит от пользования им, а наоборот - пользование правом зависит от обла­дания им», - писал он, «и потому Митрополит Кирилл является закон­ным Местоблюсти­телем, является первым епископом (Русским) на­рода (Ап. 34), хотя бы он и лишен был возможности пользоваться этим своим правом. Нельзя во имя административного единства жерт­вовать законностью и Митрополит Сергий, объявляя себя Местоблю­стителем после смерти митрополита Петра, повторил бы ту же ошибку, какую он сделал раньше, признав власть Синода Живой Церкви, и в сущности взял бы на себя роль этого Синода».

Упоминание С. Троицким 34 - го Апостольского Правила (см. выше) не случайно. Оно охраняет основу соборности Церкви, будучи нор­мой взаимоотношений первого епископа и всех его собратий, но попиралось действиями митр. Сергия.

Далее С. Троицкий ссылался на случай примене­ния Постановле­ния № 362: «Русская Церковь уже раз переживала подобное поло­жение после высылки Местоблюстителя Митрополита Агафангела и тем не менее Митрополит Агафангел не соблазнился возможностью сохране­ния административного единства ценой признания Живой Церкви, а дозволил всем епархиям временно управляться самостоя­тельно, т. е. восстановить то устройство, которое существовало в Цер­кви во время гонений первых веков христианства. Это его распоряже­ние должно будет воспринять свою силу и в том случае, если Митро­полит Кирилл лишен будет возможности факти­чески управлять Рус­скою Церковью. Однако и тогда поминовение его в качестве Место­блюстителя остается обязательным»[187].

Последующий Архиерейский Собор на основе этих отзывов, дей­ствительно и неложно class=MeinAbsatzKursivChar>после мученической кончины митрополита Петра, принял «Акт о законном преемстве звания Местоблюстителя москов­ского патриаршего престола и возглавления Русской Церкви после смерти Митрополита Крутицкого Петра», из которого видно, с какой бережностью подходили в зарубежье к гонимой Церкви:

«Поминать митр. Кирилла, как Местоблюстителя Московского Патри­аршего Престола и Возглавителя Русской Церкви за проско­мидией и в частных молитвах, но от возглашения его имени за Бого­служе­ниями воздержаться, чтобы не навлечь на него тяжких гонений со стороны безбожной власти большевиков. Настоящий акт хранить без опубликования, во свидетельство будущим временам о законном пре­емстве возглавления Русской Церкви». Собор постановил поми­нать «Православное епископство Церкве Россий­ския» без именования митр. Кирилла[188]. К тому моменту митр. Кирилл уже приложилися к священномученикам, святителям и отцам Церкви торжествующей[189].

В предшествовавшем этому Соборному решению Синодальном опре­де­лении имеется особое рассуждение о наложенных митр. Сер­гием на несогласных с ним архиереев, особенно же митр. Кирилла, пре­ще­ни­ях, которые "не могут быть признаны церковным сознанием справедливыми". Митр. Сергий, говорится здесь, является заинтере­сованной стороной: "Митрополит Сергий не имел права налагать кару на Митрополита Кирилла за несогласие его с созданным им порядком церковного управления потому, что сам является стороной в этом деле, по поводу которого поддерживал полемическую переписку с Митрополитом Кириллом". Помимо того, что приводимые митр. Сер­гием каноны не относились к делу, по справедливости невозможно допустить, чтобы митр. Сергию предоставлялась возможность таким путем "лишить его [митр. Кирилла - Н. А.] законного права на воз­главление Русской Церкви". Скорее подлежит отводу сам митр. Сер­гий, вследствие своих действий, если он действительно назван канди­датом в Местоблюстители в завещании митр. Петра. Наконец упомя­нут и "захват им [митр. Сергием - Н. А.] Патриаршей епархии, кото­рую, как Заместитель Местоблюстителя, он должен был временно блюсти до избрания ей законного иерарха в лице Патриарха Все­рос­сийского", что "колеблет весь строй Патриаршего управления, уста­нов­ленный в Русской Церкви Всероссийским Собором 1917-1918 гг."[190]

Единодушие старейших митрополитов Русской Церкви – Антония (Храповицкого) и Кирилла (Смирнова)

Налицо полное единодушие зарубежных иерархов с позицией того, кого они признавали с того момента возглавителем Русской Церкви - митр. Кириллом. Единодушие мы видим в воспри­ятии собор­ности, в применении Постановления № 362 и соответственно в реак­ции на прещения митр. Сергия. Позиции старейших митрополитов Православной Российской Церкви - митр. Антония и митр. Кирилла прекрасно дополняют друг друга. Ввиду малодоступности этих тек­стов они здесь приводятся в обширных цитатах.

Следуя своей авторитарной логике, по которой несогласные с ним исключают себя из единства Церкви, митр. Сергий в своем письме от 2 января 1930 г. угрожал митр. Кириллу уволить его на покой и пре­дать суду Собора архиереев, если он в шестинедельный срок не выра­зит «канонического послушания и отказа от общения с расколь­ни­ками»[191].

Ответ священномученика Кирилла от 30.01.1930 г. оставался не­известным до самого недавнего времени (1996 г.).

«Ваше Высокопреосвященство!

Второе письмо Ваше от 2 января 1930 года за № 7 получено мною 14 января. Решительный отказ Ваш передать нашу с Вами переписку на усмотрение Местоблюстителя митрополита Петра и предупреди­тельное постановление о моем увольнении на покой свидетельствует о совершенной безнадежности для Церкви Православной Вашего воз­вра­ще­ния с пути узурпации власти, по коему движетесь Вы почти три года; изобретенные же Вами такие обвинения против меня как „всту­пление в общение с обществом отделившихся“ и т.д. и вообще весь метод рассуждения Вашего письма делает дальнейшие сношения с Вами невозможными для человека, говорящего только от своего лица, ни в каких обществах не состоящего и всегда устраняющегося от об­суждения церковных вопросов в плоскости политических воззрений и предположений.

Из предшествовавшей переписки нашей Вы знаете, что при соз­данном Вами церковном положении ни одно административное рас­поряжение Ваше я не могу признавать для себя обязательным к ис­полнению, а потому и после 2 января и после 15 февраля - аще живы будем и Господь изволит - я в деле нравственного архи­пастыр­ского служения Святой Церкви, определяемого в своем внутреннем содер­жании не писанием резолюций и указов, а христианским душе­пастыр­ством (1 Петр. 5, 2-3), остаюсь по-прежнему митрополитом Казанским и Свияжским для всех православных чад Церкви, не могущих разде­лять Ваши воззрения на церковные полномочия Ваши и на пути осу­ществления Церковью своего призвания в здешнем мире, ибо воззре­ния эти нарушают правду Церкви и искажают ее право­славное лицо.

Во имя этой правды и достоинства Православной Церкви испол­няя свой архипастырский долг, решился я поднять свой голос, но Вы обратили мое выступление только в предлог для расправы со мною... В этой жизни едва ли дождемся мы с Вами суда Соборного. Да рассу­дит нас Бог! При временной невозможности общения с центром цер­ковной власти порядок церковной жизни на местах определен извест­ным ноябрьским указом Патриаршего издания.

Осведомление же митрополита Петра сейчас о случившемся я возлагаю всецело на Вашу ответственность"[192].

Неотступно митр. Кирилл отсылал Заместителя к Первосвяти­телю. В этом есть глубокий духовный смысл не только в отношении лично митр. Сергия и того времени. Подобный смысл содержится в выражении архиерейского Собора Русской Зарубежной Церкви, упот­ребленном по поводу не-опубликования акта о правопреемстве в Рус­ской Церкви: «во свидетельство будущим временам о законном пре­ем­стве возглавления Русской Церкви».

Святитель Кирилл не мог быть нечувствителным к политическо­му аспекту своих отношений с митр. Сергием, и если он здесь отмеча­ет нюанс приписывания ему «общества», т. е. попросту политический донос, а далее противопоставляет этому Святую Церковь как духов­ное явление, то он этим возвращает слово «общество», применяя его к митр. Сергию, его воззрениям и предположениям, как политически обусловленным, не имеющим отношения к «первому епископу страны», митр. Петру, как подлинному церковному центру. Это несо­мненно связано с другими сторонами восприятия священно­мучеником Кириллом образа действий митр. Сергия, о которых он, как видно из других его писем, предпочитал не говорить во всеуслы­шание. Осто­рожный в своих оценках, этот Святитель ставил на первое место вы­яснение сути, и его тревожило, что восприятие поступков митр. Сер­гия "прелом­ля­ет­ся в сознании церковного общества в таком разнооб­разии воз­мож­ных оттенков, что их никак не прикрепить к об­ще­му стержню". Попытки обвинить митр. Сергия в "ереси" он считал по­этому несозревшими. По его мнению не следовало давать митро­по­литу Сергию возможность "лишний раз своим мастерством в диа­лек­ти­че­ской канонике утешить тех, кто хранит с ним общение по уверен­ности в его полной безупречности в догматическом отноше­нии", а с другой стороны он опасался этим "лишить их психологи­ческой воз­можности воссоединения с нами и навсегда потерять их для Право­славия"[193].

Последние слова ярко свидетельствуют о подлинных опасениях священномученика, который, ограничивая свою критику лишь внеш­ним устройством церковной жизни, всегда в первую очередь проявлял архипастырскую заботу о заблуждающихся.

Ясно, что эта критика включала в себя и многочисленные другие неприемлемые для церковного сознания аспекты деятельности митр. Сергия, как писал Заместителю Местоблюстителя хорошо знакомый с воззрениями митр. Кирилла другой священномученик - еп. Дамаскин (Цедрик)[194]. Митр. Киррилл, например, увидел в "Декларации" клевету на церковную оппозицию: "заявление, сделанное о нас в Сергиевской декларации, считаю клеветой"[195]. После разговора с Е. Тучковым, назвавшим его "центральной личностию" и интересовавшимся на допросе в Вятском ОГПУ в феврале 1927 г., как же митр. Кирилл после письменных выборов стал бы пользоваться своими "патриар­шими полномочиями", святитель Кирилл считал, что митр. Сергий подставил его: "Но м. Сергий опытный делец. Он сделал меня «цен­траль­ной личностию» в совершенно неведомой мне затее об избрании меня в Патриархи, а теперь хочет сделать центром каких-то неведо­мых мне, но граничащих, по Вашим словам, с уголовщиной выступ­лений против него. Sapienti sat"[196]. Таков контекст вскоре после этих слов последовавшего возвращения митр. Сергию упрека в создании "общества". Узурпацию, захват церковной власти митр. Кирилл оце­нивал и в политическом смысле весьма однозначно, но ради церков­ной пользы оставлял двери открытыми для готовых вразумиться.

Священномученик Кирилл еще находился под следствием в Крас­ноярской тюрьме, когда со стороны Московской Патриархии 24 марта 1930 был издан указ за подписью митр. Сергия о запрещении в свя­щеннослужении ввиду "окончательного канонического разрыва ми­трополита Кирилла с Высокопреосвященным Заместителем и отка­за подчиняться распоряжениям Московской патриархии, подверг­нуть его запрещению в священнослужении. О чем уведомить указами как митрополита Кирилла, так и управляющего Казанской епархии архи­епископа Афанасия, равно и прочих Преосвященных»[197].

Этот разрыв знаменует собою поворотный момент не менее, а может быть и более важный чем сама «Декларация», ибо он касается экклезиологических основ бытия Православной Российской Церкви.

Если митр. Сергий в 1933 году безуспешно требовал от сербского патриарха Варнавы распустить Зарубежную Церковь, то фактическое возведение митр. Сергия на Патриаршую кафедру титулованием "Блаженнейшим митрополитом Московским и Коломенским" 14/27 апреля 1934 г. призвано было поднять его в глазах руководства других Поместных Церквей, то уже - 9/22 июля 1934 г. - прещения митр. Сер­гия и его Синода обратились на архиереев Русской Зарубежной Церкви. Правда, тогда опять ни одна Поместная Православная Цер­ковь не обратила на это внимания -- лишь в последующие десятилетия постоянный все усиливающийся нажим из Москвы стал сказываться, при изменившемся политическом раскладе, на отношениях других Поместных Церквей к Русской Зарубежной Церкви.

Ответ митрополита Антония (Храповицкого), тогдашнего перво­иерарха Русской Зарубежной Церкви, созвучен письмам и оценкам св. Кирилла Казанского:

«За границей, на основании указа от 7/20 ноября 1920 года давно уже образована временная митрополичья область, во главе коей я и нахожусь. Указ этот до сих пор не отменен и может быть отменен только законным органом Высшей Церковной Власти в России, кото­рого в настоящее время не существует, и который может быть восста­новлен лишь при наступлении нормальных условий. Поэтому, пока не наступили нормальные уловия существования Русской Церкви и об­ласть эта не может быть ликвидирована, я подсуден только образо­ванному согласно означенному указу [№ 362 от 7/20.11.1920 - Н. А.] Зарубежному Архиерейскому Собору, постанов­ле­ния которого под­лежат утверждению или отмене только большим, т.е. Всероссийским Собором, а отнюдь не единолично митрополитом Сергием или назна­ченным им Синодом, полномочия которого более чем спорны. По той же причине неподсудны митрополиту Сергию с назначенным им Си­нодом и другие зарубежные епископы».

Так же как и митр. Кирилл, который подчеркнул что для прием­лющих его православных чад Церкви он по праву остается Казан­ским и Свияжским, митр. Антоний в первую очередь опротестовал лишение его титула через наименование его «бывшим митрополитом Киевским и Галицким» в Указе митр. Сергия за № 944, указав на св. каноны и положения Всероссийского Собора, прдвидевшие увольнение архи­ерея только по церковному суду. Не о ином свидетельствовало, как было выше показано, в вопросе о титуле, кстати по поводу того же митр. Антония, церковно-соборное сознание Местоблюстителя Петра, даже под следствием. Митр. Антоний сознавал, что «отсутствие мое из Киевской митрополии не могло служить поводом к увольнению ввиду того, что в России свирепствует гонение на Церковь» - и невоз­можны ни суд ни Собор, «потому, что некому созвать для того Со­бор». Не было даже вызова на суд. Митр. Антоний отмечал, что при изменении положения в России, он счел бы своим архипастырским долгом возвратиться на принадлежащую ему кафедру. Вместе с тем он отмечал, что такое лишение архиереев их титула в двух случаях - архиепископов Анастасия Кишиневского и Серафима Финляндского – покрывает не только их незаконное изгнание, но и насильственное отторжение их епархий от Русской Церкви.

Указав на основы «существования автономной Руской Церкви за­границей» митр. Антоний касался практического значения Апост­оль­ского Правила 34, утверждающего истинную соборность Церкви:

«Митрополит Сергий, в своем подчинении большевикам, впадает в странное противоречие. С одной стороны он считает нас, зарубеж­ных епископов, не принадлежащих к подведомственной ему иерархии Русской Церкви, ибо не привлекает нас к участию в разрешении во­просов, по коим запрашивает мнения прочих русских иерархов, а с другой - считает нас себе подсудными, когда налагает на нас преще­ние за нелояльность к коммунистической власти. Если мы подсудны ему, то и он без нашего рассуждения ничего не должен творить по 34 правилу св. Апостолов, а между тем он никогда не спрашивал нашего мнения ни о чем и, в частности, не спрашивал его, когда заключал союз с безбожниками, учреждал свой неканонический Синод, за кото­рым я не признаю ровно никаких прав, и когда объявлял себя митро­политом Московским при жизни Крутицкого митрополита [Петра – Н. А.], коему подведомственна Московская епархия до избрания нового Патриарха. Это есть узурпация прав.»

«По существу же, независимо от указанных мною канонических неправильностей разбираемого постановления, исполнение послед­него повлекло бы за собой ликвидацию Русской Заграничной Церкви, обслуживающей нужды миллионной православной эмиграции, и ос­тавление последней на произвол судьбы, что может быть жела­тельно только для врагов Церкви. Поэтому, отрицая всякую силу за поста­новлениями митрополита Сергия и его «Синода», я глубоко скорблю, что мой бывший ученик и друг находится в таком не только физиче­ском, но и нравственном пленении у безбожников»[198].

Вполне перекликаются с письмом-ответом св. Кирилла митр. Сер­гию и следующие слова этого старейшего архиерея всей Русской Церкви, находящегося за границей:

"Признаю деяния его [митр. Сергия - Н. А.] преступными и под­лежащими суду будущего свободного Всероссийского Собора. Если же ни он, ни я до такового не доживем, то рассудит нас Сам Пастыре­начальник Господь, к Которому возношу молитву о помиловании митрополита Сергия. Вам же удивляюсь", - заключает митр. Антоний свой ответ к митрополиту Елевферию Литовскому, управляющему западноевропейскими приходами Московской патриархии, передав­шему указ митр. Сергия, - "что, будучи на свободе, Вы принимаете участие в разрушительных для Церкви актах, наравне с плененными иерархами, для которых самое пленение их служит некоторым изви­нением".

7. Значение Постановления № 362 для церковной современности и будущего

В этой работе обозначены два различных подхода к всецелой Рус­ской Церкви. Один - открытый, допускающий лишь добро­вольное подчинение, согласно церковно-правовой основе Постановления № 362. Другой - авторитарный и отторгающий, часто выставляется как единственно возможный для русского православного христианина, когда Московскую Патриархию объявляют Матерью-Церковью, а все иные уже "вне ограды Церкви". На этом втором пути игнорировался соборный дух Постановления № 362, т. е. деяние истинной Матери Церкви. Из отвержения соборного деяния следовало кроме того еще и активное преследование тех, кто сделал другой выбор, несогласных с митр. Сергием, не готовых мириться со вторжением безбожной власти в дела управления Церковью.

В то время как митр. Сергий, а за ним и Московская Патриархия признавали лишь себя центром церковной власти, у Русской Зарубеж­ной Церкви, в согласии со многочисленными ново­муче­ни­ка­ми рос­сийскими, сохранялось иное видение церковной жиз­ни в целом. При­знавая за митр. Сегием право управляться согласно соб­ствен­ному разумению, они отказывали Московской Патри­архии в праве навязы­вать эту монополию, за которой в конце концов стояло антицерков­ное насилие безбожной власти.

В былые десятилетия можно было предполагать отсутствие выбо­ра и терпеть нападения, считая, что лжесвидетельство о Церкви про­изво­дится лишь под нажимом, не добровольно. Увы, последнее деся­тилетие показало, что удары, направленные на уничтожение несо­глас­ных, в частности Русскую Зарубежную Церковь, наносятся уже по убеждению, безо всякого принуждения со стороны богоборцев. На поприще историографии по вопросу о Русской Зарубежной Церкви, обосновывающей свое каноническое существование Постановлением № 362, это приводило к подбору и искажению как фактов, так и об­щей картины, в частности даже в новейших исторических работах.

Каким образом в сегодняшней ситуации следует думать о сбли­жении носителей этих двух различных точек зрения, чтобы в конце концов явить неповрежденной целостность Русской Церкви - глубо­кий вопрос, и решаться он должен соборными путями.

Но на первых порах мыслимо, что нынешняя Московская Патри­архия, даже не входя в рассуждение о собственной преемственности, могла бы просто от­крыть­ся мысли о признании канонического значе­ния Постановления № 362, хотя бы касательно объединившихся зару­бежных епархий Российской Церкви. Таким признанием естественно изменилось бы самое положение Московской Патри­архии, причем принципиально и несомнен­но к лучшему. Ради восстановления цер­ковной правды необходим подобный отказ от приписывания «рас­кола» несогласным с Московской Патриархией, что ранило и поныне еще ранит живое тело Церкви. Это решение содержало бы, вместе с тем, отречение от того, что, по существу, десятилетиями оборачива­лось прямым или косвенным пособни­чеством богоборческой власти. Так могли бы наконец открыться пути к Собору всецелой Русской Церкви.

По мере наступления «нормальных условий существования Рус­ской Церкви» (митр. Антоний) естественна и неизбежна мысль о Все­российском Соборе, о таком законном органе Высшей Церковной Власти Русской Церкви, который обеспечит условия исполнения Апо­стольского правила 34, а поэтому будет вправе, если не отме­нить, то завершить действие Постановления № 362.

Но поелику могут наступить и такие новые «обстояния», что поя­вятся такие голоса, у которых «Декларация» может духовно войти в список прецедентов, утвержда­ющие вновь, что по Апостолу «всякая власть от Бога» – значит и антихристова тоже! – приходится подумать и о том, чтобы не «действие завершить», а опыт Русской Церкви с Поста­новлением № 362 углубить и закрепить. Ибо основное значение здесь, возможно, не только в восстановлении исторической правды о прошлом, ради чаемого Собора, но вероятнее всего в будущем: когда-то Святой Церкви еще необходимо будет воспользоваться этим заве­щанием святых Новомучеников российских, запечатленным кровью 7/20 ноября – ко всенощной св. Архистратига Михаила...

Ответственный подход к православному народу и его святыне, церковной жизни, ведет к такому обновляющему осмыслению.

Можно перефразировать слова Священномученика Кирилла, дав­но предполагавшего этот путь: Ни от чего святого и подлинно цер­ков­ного мы не отделяемся, но и не прилепляемся к тому, что совесть на­ша признает греховным. На этой основе уже сейчас воз­мо­жен чест­ный и открытый диалог в соборном духе.

 По словам священномученика Кирилла Казанского церковная жизнь согласно Постановлению № 362 должна вести к тому, что «об­щими усилиями епископата осуществляется созыв Собора». Для этого нужна та духовная свобода и верность Истине Христовой, в которой уже нет победивших и побежденных, но все побеждены Христом.



*Расширенный вариант доклада в Сэнтендре

[1] Проф. С. Троицкий, Размежевание или раскол, Париж 1932, стр. 47-48. Л. Регель­сон, Трагедия Русской Церкви, Париж 1977, стр. 269-270. "Церковные ведомости" № 1 (= первый номер издания вообще, 15/28.03.1922; издание зарубежного Временного ВЦУ, а после преобразования в сентябре 1922 г. - Архиерейского Синода в Сремских Карловцах), стр. 2-3; там же: № 17-18, стр. 6-7. Брошюра: Архиепископ Мефодий, По поводу церковных несогласий, Харбин 1926, стр. 44-46.

[2] Акты Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России, позднейшие доку­менты и переписка о каноническом преемстве Высшей церковной власти, 1917-1943, стр. 169. - Прот. В. Цыпин, ссылаясь только на „Акты...“, цитирует пункт 2 хотя и полнее, чем он там имеется, но при этом с чьими-то ошибками-опущениями (Про­тоиерей Владислав Цыпин, История Русской Церкви (книга 9), 1917-1997, М. 1997, стр. 66).

[3] Священник Георгий Митрофанов, Православная Церковь в России и в эмиграции в 1920-е годы, СП6 1995, Приложение 1, стр. 86-88.

[4] Архиепископ Никон (Рклицкий), Жизнеописание Блаженнейшего Антония, Митропо­лита Киевского и Галицкого, Нью-Йорк, т. 7, 1961, стр. 27-29

[5] 05/18.05.1920. В „Актах...“ лишь отмечено: "Постановление Святейшего Патриарха Тихона и Священного Синода о предоставлении епархиальным архиереям права ре­шать на местах все церковные дела в случае прекращения связи с центром" (стр. 290).

[6] При попытках достижения автокефалии на Украине это недоразумение сыграло немалую роль: Сторонники умеренного автокефалиста Пимена, "митрополита всея Украины", с одной стороны отвергавшие "самосвятов" во главе с Василем Липков­ским, а с другой стороны балансировавшие ввиду попыток обновленцев с советской властью втянуть их в свои объятия, устроили 6-14 мая 1928 года свой 3-й Поместный Собор Украинской Православной Автокефальной Церкви. Эта группа опубликовала и по своему оценивала изданный в октябре 1922 г. Экзархом Украины Митрополитом Михаилом (Ермаковым) Указ № 2008 (датируемого датой получения 31.10.1922), как провозглашение полноценной самостоятельности. Указ, направленный преосвящен­ному Пимену, архиепископу Каменец-Подольскому, и другим архиереям гласил: "с отстранением от дел Церковного Управления Патриарха Московского, Всеукраин­ская Православная Церковь действует на основе канонической автокефалии, в духе неизменной верности Слову Божию и священным канонам. Мною образовано в г. Киеве под моим председательством в порядке временного до Собора действования Всеукраинское Высшее Церковное Управление, в каковое отныне надлежит обра­щаться по делам вверенной Вашему Преосвященству Епархии".   По всей очевид­но­сти за этим Указом стоит неназванное Постановление № 362, хотя митр. Михаил не употреблял точной терминологии, и в частности он не указал, какой именно Собор имеется ввиду. Пименовские автокефалисты полностью игнорировали Постановле­ние № 362 и произнесенным термином "каноническая автокефалия" пытались обос­новать свое существование, обвиняя митр. Михаила в "непоследовательности", когда он подчинился в 1927 году митр. Сергию (Страгородскому), издал аналогичную Сер­гиевской декларацию и стал говорить уже только об "автономии" Украинской Церкви с благословения митр. Сергия, (см. "Украiнський Православний Благо­вicник", № 18, 1928, стр. 204-205)

[7] Проф. С. Троицкий, Размежевание или раскол, Париж 1932, стр. 11-19, приводит правила: 8-е 3-го Всел. Соб., 2-е и 39-е Трулл., Послание Карф. Соб. папе Целестину.

[8] А. В. Кукушкина, «Указ Московской Патриархии № 362 от 7 (20) ноября 1920 г. и Русская Православная Церковь за границей», Культура-Православие-Образование, Сборник материалов региональной научно-практической конференции под ред. А. М. Селиванова, Н. Лихоманова. Ярославский гос. ун-т, Ярославль 1996, стр. 233-235.

[9] Пункт 8-й Определения о Священном Синоде и Высшем Церковном Совете (07.12.1917) указывает "междусоборный срок (три года)" (Собрание Определений и постановлений Священного Собора Православной Российской Церкви 1917-1918 гг. Москва 1918 (1994), вып. 1, стр. 8.

[10] там же, пункт 19: "(...) Патриарх не вправе своею властью ни снимать с обсужде­ния, ни препятствовать постановлению по ним решений, ни приостанавливать приве­дение сих решений в исполнение".

[11] Проф. С. Троицкий, Раскол или размежевание, Париж 1932, стр. 83.

[12] там же, стр. 85. И далее: "Нисколько не изменяет дело (...), что эти Указы изданы М. Сергием не единолично, а вместе с состоящим при нем Синодом".

[13] Тщетно искать упоминание Указа № 362 в "Православной Энциклопедии - Русская Православная Церковь" - нет его в статьях о высшем управлении РПЦ, о епархиаль­ных управлениях, о гонениях на РПЦ в советский период, ни в списке исторических дат.

[14] Прот. В. Цыпин, Указ. соч., стр. 66.

[15] Л. Регельсон, стр. 306.

[16] Свящ. Г. Митрофанов, стр. 33.

[17] Л. Регельсон, стр. 303-304.

[18] Мазырин А. В., "К истории Высшего Церковного Управления Русской Православ­ной Церкви в 1920-х годах", Ежегодная Богословская Конференция Православного Свято-Тихоновского Инстута, М. 2001, стр. 191.

[19] 02/15.07.1 923, „Акты...“, стр. 290.

[20] 08/21.05.1924, „Акты...“, стр. 318-319.

[21] № 147, А. Левитин, В. Шавров, Очерки по истории русской церковной смуты, ч. 2, стр. 266-267.

[22] 18.06/01.07.1924 Распоряжение № 410; 26.06./09.07.1924 Резолюция № 523. „Акты...“, стр. 325-326.

[23] Л. Регельсон, стр. 359-361, ср. А. В. Мазырин, Указ. соч., стр. 192.

[24] „Акты...“, стр. 466.

[25] Журнал Московской Патриархии, № 1, стр. 3-5.

[26] О кончине митр. Петра Московскую Патриархию дезинформировали 11.09.1936. Акт о переходе прав и обязанностей Местоблюстителя к его Заместителю, митр. Сер­гию, а также Указ о поминовении митр. Сергия как Местоблюстителя был издан 27.12.1936 без мотивации кончиной митр. Петра. Это вызвало смущение. Но из 51 опрошенных иерархов, находившихся на своих кафедрах, 27 поддержали Акт подпи­сями или телеграммами. Только 24.01.1937 в Москов­ской Патриархиии было принято к сведению второе «Завещание» митр. Петра, датированное  05.12.1925 - днем раньше, чем дотоле известное от 06.12.1925 („Акты...“, стр. 421-422). Новоявленное «Завеща­ние» начинается словами: «В случае Нашей кончины...» и определяет Ме­стоблюсти­те­ля­ми со ссылкой на волю св. Патриарха Тихона митрополитов Кирилла (Смирнова) и Агафангела (Преображенского). Предвидена невоз­мож­ность вступле­ния их в долж­ность «по каким-либо обстоя­тельствам». Указанный также митр. Арсе­ний скончался, а митр. Кирилла почему-то как раз арестовали. В документе сказано, что в случае невозможности им вступить «в отправление означенных прав и обязан­ностей (...) права и обязанности Патриаршего Местоблюстителя переходят к Высоко­прео­священ­ней­шему митрополиту Нижегород­скому Сергию». После запроса Литов­ского иерарха МП – митр. Елевферия Указ № 269 от 22 марта 1937 (? - п. Г. Граббе [1961], стр. 128) с текстом «Завещания» публикуется в «Голосе Литовской право­славной  епархии» (1937, № 3-4). В М. Патриархии сомневались по крайней мере в кончине митр. Петра (п. В. Цыпин, т. 9, стр. 212). В «Актах...» (1994) документ взят из книги прот. М. Польского, ссылающегося на прессу («Новомученики...», т. 2, стр. 289). Иером. Дамаскин (Орлов­ский) приводит только «Завещание» от 23.11/06.12.1925, и как будто не знает о «Завещании» на случай смерти (1995). В до­просе митр. Петр признает на тему раз­личных «Завещаний», что «писал несколько раз», но уклоняется, возможно, из-за катего­ричности слов: «В случае Нашей кон­чины...» (Иером. Дамаскин (Орловский), Мученики..., т. 2, стр. 487). Вся эта история, включая появление оправдательного доку­мента, который мог быть извлечен из «Дела» митр. Петра, нуждается в дальнейшем выяснении.

[27] Прот. В. Цыпин, История Русской Церкви, кн. 9, М. 1997, стр. 200.

[28] Циркулярный Указ от 27.04./10.05.1934. В указанной статье 1931 года митр. Сергий еще писал: «единоличное замещение кафедры нарушает права клира и мирян, а равно собора епископов, которым (...) предоставлено избирать и поставлять епископов на вдов­ст­ву­ющие кафедры. Между тем почивший Патриарх, передавая в силу сложив­шихся обстоятельств единолично Патриаршую власть, ни одним словом не коснулся кафедры Московского Патриарха. Она до сих пор стоит незанятая. Это, кстати, пи­тает и особенное отношение к почившему со стороны верующих Москвичей (...) Для них Патриаршая кафедра до сих пор как бы числится за почившим, и они отнюдь не приравнивают к нему наличных носителей Патриаршей власти. Значит, когда собе­рется наш Поместный Собор, он будет иметь полную возможность избрать на пус­тующую Московскую кафедру нового Патриарха, и завещание почившего ни в какой мере не помешает такому избранию» («ЖМП» 1/1931, стр. 4; „Акты...“, стр.). На этом фоне можно оценить последовавшую, противоположную практику.

[29] „Акты...“, стр. 499.

[30] „Акты...“, стр. 540

[31] Троицкий, Размежевание... стр. 78.

[32] „Акты...“, стр. 541.

[33] „Акты...“, стр. 553.

[34] 24.01/06.02.1928, „Акты...“, стр. 573; см. также отдельное письмо архиеп. Серафима (Самойловича), „Акты...“ стр. 572.

[35] см. допрос митр. Агафангела, у иером. Дамаскина (Орловского), т. 2, стр. 377.

[36] „Акты...“ 491-492.

[37] Архиепископ Димитрий был резолюцией от 19.01/01.02.1926 включен в пред­пола­га­емую митр. Петром "коллегию из трех архипастырей" („Акты...“, стр. 437). Он не признал запрещение архиеп. Серафимом, сохранил самоуправление, а в 1928 признал григорьевское ВВЦУ (Л. Регельсон, стр. 409).

[38] Митрополит С.-Петербургский и Ладожский Иоанн, Церковные расколы в Русской Церкви..., изд. 2-е, Сортавала 1993, стр. 71.

[39] М. Польский, Каноническое положение..., стр. 13, - со сноской на "Воскресное чтение" № 35, 1930.

[40] По свидетельству иподиакона Михаила, приближенного архиеп. Серафима, на данный список "Синода" вскоре после этого согласился митр. Сергий. См. "Вестник Германской Епархии", № 1/1992, стр. 18.

[41] Л. Регельсон, стр. 426-427. „Акты...“, стр. 500-507: К правительству СССР (обраще­ние православных епископов из Соловецких островов - "Соловецкое послание")

[42] "Отклик православных епископов, заключенных в Соловках, на Декларацию..." (14/27.09.1927, „Акты...“, стр. 515-516), а также "Необходимые канонические поправ­ки..." заключенного на Соловках еп. Прилукского Василия („Акты...“, стр. 520-521), в сильном сокращении. Полный текст - в машинописном сборнике «Дело Митрополита Сергия» (Документы к церковным событиям 1927-1928 гг., Китеж 1929 г. В „Актах...“ текст "Отклика..." приводится по митр. Иоанну [Снычеву]. Сам документ не менее откровенен, чем "Памятная записка" (1926), но сокращение острых мест и изменение некоторых слов в редакции у митр. Иоанна меняет впечатление . Например, опущено в пункте 3а: "Всякое правительство может иногда принимать решения безрассудные, несправедливые, жестокие, которым Церковь бывает вынужде­на подчиняться, но не может им радоваться или одобрять [их – Н. А.]. В задачу настоящего правительства входит искоренение религии, но успехи его в этом направлении, Церковь не может признать своими успехами". Далее речь ведется резко о мерах преследования Церкви (см. Прот. М. Польский, Каноническое положение..., Джорданвилл, 1948, стр. 44-46. Сравнение с имеющимся у митр. Иоанна текстом с показывает, что Польский и при пересказе чрезвычайно близок к оригиналу). Полный текст "Отклика..." мне пока не извест ен. Митр. Иоанн не указывает на архив ММ, т.е. митр. Мануила (Лемешев­ского).
Аналогичная ущербность представляемых митр. Иоанном текстов замечена в приводи­мом им письме митр. Кирилла (Смирнова) (стр. 253, см. Акты..., стр. 636). Полный текст письма был обнаружен В. Антоновым (СПб) в архивах Министерства безопасности - см. Русский Пастырь № 19/1994, 74-75.

[43] Л. Регельсон, стр. 426. Соловецкие епископы явно не предполагали будущей от­мены поминовения всех епархиальных архиереев, находящихся в ссылках, митр. Сергием (№ 549 от 08/21.10.1927), а также ответов прот. В. Верюжскому, в том числе «2. Пере­мещение епископов» - с замещением их (1/14.12.1927, „ Акты...“, стр. 539).

[44] «Дело Митрополита Сергия» (Документы к церковным событиям 1927-1928 гг.) Китеж 1929 г., стр. 45-46.

[45] Иером. Дамаскин, т. 2, стр. 353, 478-488.

[46] 24 января /6 февраля 1928 г., „Акты...“ , стр. 574.

[47] „Акты...“, стр. 575.

[48] „Акты...“, стр. 868. В „Актах...“ указывается "№ 30". Опечатка?

[49] 31.05/13.06.1926, Акты..., стр. 478.

[50] ЖМП № 1/1931, стр. 5, Акты... стр. 695-696.

[51] там же, стр. 4-5.

[52] там же, стр. 4.

[53] Л. Регельсон, стр. 305

[54] Л. Регельсон, стр. 306.

[55] Документ упоминается, но не напечатан в „Актах...“, стр. 165.

[56] ЖМП № 1/1931, стр. 4. – Цитируя это место, прот. В. Цыпин, нарушает логичес­кую связь и опускает слова о Постановлении № 362 (История Русской Православ­ной Церкви 1917-1990, Учебник для православных духовных семинарий. Московская Патриархия, Издательский дом «Хроника», 1994, стр. 96).

[57] Акты..., стр. 881.

[58] Не совсем понятно, в каком смысле иером. Дамаскин пишет, что митр. Петр, пере­дав с оказией копию декабрьского письма, "одновременно предал его огласке" (т. 2, стр. 361). Широко известным письмо от декабря 1929 г., во всяком случае, не стало. Известным было до недавнего времени лишь второе от 13/16.02.1930, дополнительное к первому (Л. Регельсон, стр. 480).

[59] 25.05.1931, „Акты...“, стр. 883.

[60] „Акты...“, стр.536, 593.

[61] Митр. Иоанн (Снычев), Церковные расколы, стр. 126-127.

[62] Прот. М. Польский (1948), стр. 46 отзыв 22.01.1928 участнику научной экспедиции: "Для первоиерарха подобное воззвание недопустимо. К тому же я не понимаю, зачем собран Синод (...) из ненадежных лиц" и т. д.

[63] Прот. М. Польский, Новомученики..., т. 1, (1949), стр. 161.

[64] Иером. Дамаскин, Мученики, исповедники..., т. 2, стр. 359.

[65] Публикация В.В. Антонова (СП6), Русский Пастырь, № 19 (2.1994), стр. 80.

[66] „Акты...“, стр. 682.

[67] „Акты...“, 587-601.(593).

[68] „Акты...“ стр. 691-692.

[69] „Акты...“ стр.638.

[70] "Отзыв..." от 10-12 ноября 1929, „Акты...“ стр. 657.

[71] „Акты...“, стр.638.

[72] „Акты...“, стр. 638; и далее в письме митр. Кирилла еп. Дамаскину (06/19.06.1929): "лишь заместить его, дать собою тот общедоступный центр, то место, через кото­рое мысли, желания и руководственные указания митр. Петра, как местоблюстителя могли бы проникать в среду церковную". Син. Арх. РПЦЗ. М. Кирилл/еп. Дамаскин, стр. 7, разрядка м. Кирилла. (См. также: Прот. М. Польский (1948), стр. 46).

[73] „Акты...“, стр. 657.

[74] „Акты...“, стр. 638.

[75] „Акты...“, стр. 651.

[76] 07.02.1929. Русский Пастырь № 19 (2.1994) стр. 77.

[77] (06/19.06.1929) Син. Арх. РПЦЗ. М. Кирилл/еп. Дамаскин, стр.4. (См. также: Прот. М. Польский (1948), стр. 47).

[78] „Акты...“, стр. 652. Владыка Кирилл имеет ввиду отмену Патриархом Тихоном 26.10/08.11.1923 совершившегося было введения нового стиля, и, возможно, после­дующее обширное Заявление св. Патриарха во ВЦИК от 17/30.09.1924, где среди про­чего говорится: "Предстоятель (...) не может управлять народом Божиим тиранически, не спрашивая его согласия и не считаясь с его религиозной совестью (...) История по­казывает, что даже в том случае, когда Предстоятель Церкви, проводящий ту или другую реформу, прав по существу, но, встречая противодействие народа, прибегает к силе вместо того, чтобы воздействовать на него словом пастырского увещания, он становится виновником волнений и раздоров в Церкви" („Акты...“ стр. 333). И соответ­ственно св. Патриарх Тихон заключал: "Ввиду этого [т.е. выражений "тревоги, опасе­ний, недовольства" - H.A.] Мы сочли своим пастырским долгом принять во внимание голос верующих, чтобы не произвести насилия над совестью народной" („Акты...“, стр. 335).

[79] „Акты...“, стр. 652-653

[80] Ф. Тараторкин, Патриарх Алексий Второй надеется на примирение с Русской Право­славной Зарубежной Церковью, www.strana.ru, 15.02.2001.

[81] „Акты...“, стр. 804 (курсив автора).

[82] Митр. Евлогий, Путь моей жизни, Париж 1947, стр. 370.

[83] см. Архиеп. Никон (Рклицкий), т. 7, стр. 152, 160.

[84] С. Троицкий (1932), стр. 76. – Против полемических брошюр: "Каноническое положе­ние Православной Русской Церкви за границей", (автор - секретарь париж­ского епарх. управления Т. А.  Аметистов [см. „Акты...“, стр. 410]) Париж 1927, стр. 34; Прот. И. Чепелев, Ответ на послание еп. Аполлинария, Нью-Йорк, 1928, стр. 3-4.

[85] цит. по: Протопресвитер Григорий (Граббе), Правда о Русской Церкви на Родине и за рубежом, Джорданвилл 1961, стр. 203.

[86] Собрание определений..., вып. 1, стр. 8.

[87] С. Троицкий (1932), стр. 100-101,113.

[88] С. Троицкий (1932), стр. 49.

[89] Церковные ведомости № 1, 15/28 марта 1922. Названные авторы говорят о двух разных источниках получения Указа: 1) из Сибири еп. Нерчинский Мелетий (Епи­скоп Григорий, К Истории Русских Церковных Разделений Заграницей, Церковная Жизнь, 1984, № 11-12, стр. 289), 2) некий человек связанный с делами управления Церкви в Москве (Е. Махароблидзе, «Двадцатилетие нашей церковной конституции», Церков­ное обозрение, Белград 1940, № 11-12, стр. 10-11).

[90] Е. Махароблидзе, «Двадцатилетие...», стр. 10.

[91] Обширный список признанных мероприятий приведен у Е. Махароблидзе, который там же пишет, что «Св. Патриарх, по оставлении Крыма русской армией, при­знал все распоряжения, сделанные В. Ц. Упр-нием». Ср. Архиеп. Никон (Рклицкий), т. 7, стр. 151.

[92] Архиепископы Феофан (Быстров) и Серафим (Соболев) из Болгарии: А. Светлов, «Прошение Латвийского Синода Константинопольскому Патриарху», Голос Литов­ской православной епархии, 1936, № 1-2, стр. 15.

[93] Вестник РХСД март 1927, стр. 29.

[94] С. Троицкий (1932), стр. 49; 131 -132.

[95] Это объяснял и сам митр. Антоний, ссылаясь на правила 18 Антиох. соб., и 37-е 6-го Всел. Соб. и др., см. Архиеп. Никон (Рклицкий), т. 7, стр. 132-134, 149.

[96] Защитительное слово, в котором Св. Афанасий оправдывает бегство свое во время го­нения..." §§ 8, 16, 21, 22, 23.

[97] С. Троицкий, О правах епископов, лишившихся кафедр без своей вины. Кано­ни­чес­кая норма. - Церковные Ведомости, 1922. № 14-15, 16-17 и 18-19.

[98] Gernot Seide, Geschichte der Russischen Kirche im Ausland, Wiesbaden 1983, S. 20, 29-30, 52-55. Архиеп. Никон (Рклицкий), т. 7, стр. 128-143. Письма Митр. Антония, стр. 180-193.

[99] Архиеп. Никон (Рклицкий), т. 7, стр. 46-47.

[100] Архиеп. Никон (Рклицкий), т. 5, стр. 19-20. Так получается также и согласно мемуа­рам митр. Евлогия («Путь моей жизни», Париж 1947, стр. 376). Однако в дру­гом месте той же книги митр. Евлогий утверждает, что просил о подтверждении сам (стр. 603), для чего нет документальных подтверждений.

[101] № 423 архиеп. Евлогию и № 424 архиеп. Финляндскому Серафиму от 26.03/08.04.1 921, „Акты...“, стр. 174. Митр. Евлогий, «Путь моей жизни», Париж 1947, стр. 386-387. Если же на самом деле, как утверждает митр. Евлогий он сам добивался этого подтвер­жде­ния, чувствуя, что его «полномочия кано­ни­чески зыбки» (стр. 603), то тем более интересно, что из Москвы последованло указание на зарубежное ВЦУ.

[102] Письма Блаженнейшего Митрополита Антония (Храповицкого), Джорданвилл 1988, с. 173.

[103] Письма Митр. Антония, стр. 183. Об увольнении 03/16.01.1924 № 28, см. „Акты...“, стр. 310.

[104] Архиеп. Никон (Рклицкий), т. 7, стр. 209-210, 201-202.

[105] Письмо от 17.02./02.03.1935 перешедшему от митр. Евлогия в Московскую патри­архию, архиеп. Вениамину. Брошюра, Монтреал 1936.

[106] В „Актах...“, стр. 193-194. № 347, м. б. копия экземпляра архиеп. Серафиму Фин­ляндскому. Митр. Антоний получил Указ за № 348, а митр. Евлогий за № 349.

[107] 17/30.08.1926. Письма Митр. Антония, стр. 181-182.

[108] Этот факт подтверждается ответом митр. Сергия  от 30.08./12.09.1926 зарубеж­ным иерархам  (Вестник РХСД, март 1927, стр. 29).

[109] Имеется ввиду политически обоснованное запрещение в священнослужении Констан­тино­польской Патриархией архиепископов Анастасия (Гриба­нов­ского) и Александра (Немоловского) от  30.04.1924 г., в котором Архиерейский Синод Рус­ской Православной Церкви Заграницей объявляется «самозванным»  (К делу о «Все­заграни­чном Русском Церковном Управлении» (Следствие над архиеп. Анастасием, Алексан­дром и др.). Документы, Константинополь 1924, стр. 29.

[110] Архиеп. Никон (Рклицкий), т. 7, стр. 61-62. Ссылка на "Церковные Ведомости" 1925 г. без №, но «Открытое письмо» написано по кончине Патриарха, как по содержа­нию, так и по ссылке на "Возрождение" № 41/1925 (ежедневная газета, выходившая с июня 1925 г.).

[111] Епи­скоп Тихон Берлинский был в апреле 1924 г. рукополо­жен митр. Евлогием в Берлине как викарный епископ Потсдамский, согласно собственному прошению митр. Евлогия и по представлении своего кандидата Архиерейскому Собору.

[112] Митр. Антоний имеет, например, ввиду Постановление от 02/15.04.1918, Собор. опред., вып. 3, стр. 42.

[113] 04/17.08.1926, № 960, Письма Блаженнейшего Митрополита Антония, стр. 174-175.

[114] Из книги прот. Василия Демидова,  Идейная борьба за Святую Русь, без места, без года, стр. 43-44.

[115] Письмо от 17.02./02.03.1935. Брошюра. Монтреал 1936.

[116] Письма Митр. Антония, стр. 175.

[117] „Акты...“,  стр. 314 от 26.03/08.04.1924. Пункт 2 отстутствует. Касательно кон­текста, см. „Акты...“,  стр. 313-326, Л. Регельсон, стр. 354-361.

[118] цит. по: Архиеп. Никон, т. 7, стр. 352.

[119] Церковный вестник, 1929, № 3, стр. 2. Цит. по. Епископ Григорий, Русская Цер­ковь перед лицом господствующего зла, Юбилейный сборник в память 1000-летия Крещения Руси, стр. 303.

[120] 28.10.1930 н.ст. № 4563, ЖМП №2, 1931, стр.3.

[121] Голос Литовской православной епархии, 1933, № 5, стр. 50-57.

[122] Голос Литовской православной епархии, 1934, № 6-7, стр. 57-58. Ср. Епископ Граббе,  Указ. соч., 1988, 303-304.

[123] Архивы Кремля, Политбюро и Церковь, 1922-1925 гг., изд. H.H. Покровский, С.Г. Петров, Новосибирск-Москва 1997, кн. 1, стр. 133-136, 161-164, 311-313.

[124] Церковная Жизнь, Нью-Йорк, № 11-12, 1984, стр. 292-293.

[125] Проф. протопресвитер В. П. Виноградов, „О некоторых важнейших моментах последнего периода жизни и деятельности св. патриарха Тихона“, Мюнхен 1959, стр. 10, 61

[126] Свидетельство опубликовано в книге: Архиеп. Никон (Рклицкий), т. 7, стр. 9, приме­чание.

[127] Известия № 70 от 28.03.1922: "Святейшая контр-революция" (Архиеп. Никон (Рклиц­кий), т. 6, стр. 63-66; Л. Регельсон, стр. 284)

[128] Левитин-Краснов, ч. 2, стр. 80-87, Л. Регельсон, стр. 285

[129] Левитин-Краснов, ч. 2, стр. 119.

[130] Епископ Граббе, Указ. соч., 1988, стр. 297 и 317, Примечание 129.

[131] „Акты...“, стр. 193, Л. Регельсон ошибочно: "18 марта/ 1 апр." (стр. 284).

[132] Архиеп. Никон (Рклицкий), т. 6, "Послание Мировой Конференции от имени Рус­ского Всезаграничного Собора", стр. 17-24; "Чадам Русской Православной Церкви, в рассеянии и изгнании сущим" (там же, стр. 28-30).

[133] „Акты...“, стр. 249.

[134] „Акты...“, стр. 193.

[135] Акты..., стр. 193.

[136] „Акты...“, стр. 130-133, 149-151.

[137] Архиеп. Никон (Рклицкий), т. 6, стр. 29-30. Из "Воспоминаний" митр. Евлогия следует, что поначалу речь была о некоем заявлении "от имени всего русского на­рода, что Дом Романовых продолжает царство­вать" (Путь моей жизни, Воспомина­ния Митро­полита Евлогия, изложенные по его рас­ска­зам Т. Манухиной, Париж 1947, стр. 396). Но доверять этим «Воспоми­наниям» невозможно по целому ряду причин. В част­ности по вопросу о «Послании» с упоминанием Дома Романовых, там утвержда­ется, что «В форму „Обращения“ к Лиге Наций и всем правительствам держав было обле­чено постановление о реставрации дома Романовых» (там же, стр. 605, Прим.). Но в «Послании Мировой Конференции от имени Русского Всезаграничного Церков­ного Собора» о Доме Романовых нет ни слова, а вышеупомянутый призыв к молитве содержался в послании «Чадам Русской Православной Церкви, в рассеянии и изгна­нии сущим» (ср. Архиеп. Никон, т. 6, стр. 17-24 и 28-30).

[138] Архиеп. Никон (Рклицкий), т. 6, стр. 31.

[139] там же, стр. 34-38.

[140] „Акты...“, стр. 679.

[141] Митр. Иоанн (Снычев), Церковные расколы..., стр. 128 – ошибочная дата Постанов­ления 03/16.08.1918, перенята в "Акты...", стр. 516. У прот. М. Польского (1948), стр. 45, дата верная: 02/15.08.1918.

[142] Л. Регельсон, стр.  420, 424, 426.

[143] "Необходимые канонические поправки..." епископа Прилукского Василия (Зелен­цова), "Акты...", стр. 520-521.

[144] Дело Митрополита Сергия (Документы к церковным событиям 1927-1928 г.г.), Китеж 1929, стр. 44, 46, 47.

[145] Проф. протопресвитер В. П. Виноградов, „О некоторых важнейших моментах последнего периода жизни и деятельности св. патриарха Тихона“, Мюнхен 1959, стр. 33-34.

[146] „Акты...“, стр. 174 и 184.

[147] Свящ. Г. Митрофанов, стр. 27.

[148] Архиеп. Никон (Рклицкий), т. 7, стр. 12-13.

[149] „Акты...“, стр. 250.

[150] Прот. В. Цыпин, История Русской Церкви, кн. 9, стр. 558.

[151] Путь моей жизни, Воспоминания Митрополита Евлогия, изложенные по его рас­ска­зам Т. Манухиной, Париж 1947, стр. 403.

[152] Архиеп. Никон (Рклицкий), т. 7, стр. 12-13.

[153] Архиеп. Никон (Рклицкий), т. 7, стр. 37.

[154] Архиеп. Никон (Рклицкий), т. 6, стр. 95-110, 118-45.

[155] Архиеп. Никон (Рклицкий), т. 7, стр. 19.

[156] Митрополит Евлогий, Путь моей жизни, Париж 1947, стр. 605-606. См. также стр. 403-405.

[157] Архиеп. Никон (Рклицкий), т. 7, стр. 119.

[158] Архиеп. Никон (Рклицкий), т. 7, стр. 137-138;   Письма Митр. Антония, стр. 188.

[159] Серафим, архиепископ Финляндский и Выборгский в своем письме в зарубежный Синод от 25.04.1923 признавал необходимым добавить к Архиерейскому Синоду и Высший Церковный Совет ( Архиеп. Никон (Рклицкий), т. 7, стр. 139).

[160] Путь моей жизни, стр. 605.

[161] там же, стр. 138; там же, стр. 189.

[162] В „Актах...“, стр. 193, опечатка? У Архиеп. Никона , т. 7, стр. 10 -"соображения".

[163] Правила Православной Церкви с толкованиями Никодима, епископа Далматинско-Истрийского, СПб 1911, т. 1, стр. 98.

[164] Церковная жизнь № 6/1935, стр. 100-101.

[165] ЦХИДК (РГВА), ф. 1470, оп. 1, д. 12, л. 334-343.

[166] ГАРФ, ф. 6343, оп. 1, д. 18, л. 19 об.

[167] там же, л. 23 об.

[168] А. К. Никитин, Нацистский режим и русская православная община в Германии (1933-1945), М. 1998, стр. 399-400.

[169] см. статьи М. В. Шкаровского в "Вестнике Германской Епархии" №№ 3/2000; 5-6/2000; 1/2001; 4/2001; 6/2001.

[170] Синодальный Архив РПЦЗ, Нью-Йорк, Дело: Белорусская Церковь, 59/48: „Крат­кое изложение организации Белорусской Митрополии в 1941 году и положение ее до настоящего времени в эмиграции“. Здесь Постановление № 362 сыграло положи­тель­ную роль в борьбе против нацеленной на раздробление церковного единства поли­тики нацистов, и в том числе против политизированных автокефалистов: 
«Основываясь на распоряжении Святейшего Патриарха Тихона от 7/20 н. 1920 года № 362, Митрополит (Пантелеймон [Рожновский] – Н. А.) согласился самостоятельно устроить церковное Управление, но категорически заявил, что об автокефалии можно говорить только в мирных условиях жизни государства и после достаточной подго­тов­ки в смысле широкого развития церковной жизни» (стр. 1-2, ср. 4).

[171] "Церковная жизнь" №№ 3-4/1947; 9-10/1986. "Вестник Германской Епархии" № 5/2001 стр. 17-18.

[172] „Акты...“, стр. 644.

[173] Здесь митр. Кирилл несомненно имеет ввиду и самого митр. Сергия, признавшего обновленческое «Высшее Церковное Управление» и призвавшего всех членов Церкви последовать его примеру, Воззвание от 3/16.06.1922, см. Л. Регельсон, стр. 303.

[174] „Акты...“, стр. 655.

[175] „Акты...“, стр. 680, 02.01.1930.

[176] „Акты...“, стр. 656.

[177] см. „Акты...“, стр. 458, 17/30.04.1926.

[178] „Акты...“, стр. 656-657.

[179] „Акты...“, стр. 461, 3/16.05.1926 - т.е. в четвертую годовщину признания митр. Сергием обновленческого ВЦУ.

[180] Мазырин А. В., Указ. соч., стр. 193.

[181] Л. Регельсон, стр. 494, курсив мой - Н. А.

[182] Л. Регельсон, стр. 495

[183] История Русской Православной Церкви, т. 1, 1917-1970, СПб 1997, Дополнение № 43, стр. 983.

[184] Мазырин А. В., Указ, соч., стр. 194.

[185] Л. Регельсон, стр. 175-179, 489-491.

[186] Л. Регельсон, стр. 491.

[187] Протопресвитер Григорий (Граббе), Правда о Русской Церкви..., стр. 120-124.

[188] ГАРФ, Протоколы Архиерейского Собора РПЦЗ 1937 г., ф. 6343, оп. 1, д. 17, л. 4 и об.

[189] Данная форма поми­но­вения, тем не менее, сохранилась в Русской Зарубежной Церкви до сего дня, хотя она очевидно уже имеет иное значение, а именно сохраняет представление о возможном полном проявлении церков­ного единства во всеобъем­лющем Соборе Российской Церкви.

[190] цит. по Протопресвитер Григорий (Граббе), Правда о Русской Церкви..., стр. 125-126.

[191] „Акты...“, стр. 680, 02.01.1930.

[192] «Возвращение», № 4 (8), СПб 1996, «Два письма Митрополита Кирилла», стр. 23-25, опубликовано В.В. Антоновым (Антон Бутаков).

[193] Л. Регельсон, стр. 181-182.

[194] Мазырин А. В., Указ, соч., стр. 195.

[195] там же, стр. 194. Письмо архимандриту Неофиту (Осипову) от 29.06/12.07.1928.

[196] Письмо еп. Иоасафу (Удалову) от 7/20.11.1929, там же, стр. 196.

[197] «Возвращение», № 4 (8), стр. 25. В „Актах...“, стр. 867, запрещение неверно датиро­вано декабрем 1929.

[198] Архиеп. Никон, т. 7, стр. 355-357.